Cosa Nostra, история сицилийской мафии

С тревогой наблюдая за всеми этими событиями из Марсалы, Борселлино в конце концов решил поделиться своими опасениями с публикой. «Ненавижу, когда кто-то пытается повернуть часы вспять», – говаривал он. После интервью Борселлино, опубликованного в газетах, немедленно было созвано совещание высшего состава магистратуры (CSM), на котором постановили внимательно изучить претензии Борселлино. Фальконе представил служебную записку, в которой прямо указал, что с назначением Мели антимафиозное расследование фактически остановилось. Очередное совещание CSM официально считалось закрытым, но то, о чем на нем говорили, быстро стало известно как сторонникам Фальконе, так и его противникам; посыпались новые обвинения в политиканстве и приверженности культу личности, за которыми все как-то быстро забыли, из-за чего разгорелась полемика. Фальконе было подал в отставку, но потом забрал свое заявление. В итоге длительных и деморализовавших магистратуру препирательств CSM распорядилось, чтобы обе стороны уладили возникшие разногласия, то есть еще больше ослабило позиции Фальконе. В эти дни Дворец юстиции Палермо получил прозвище Ядовитый дворец.

История последовавших за «максипроцессом» неприятностей Фальконе, связанных с происками части его коллег-магистратов, есть наглядное подтверждение того, насколько эгоистичны могут быть итальянские органы власти. В глазах многих политиков и их союзников в магистратуре антимафиозная группа была вовсе не чрезвычайно полезным инструментом юридической системы, защищавшим невинных и каравшим виновных. Нет, ее воспринимали как новое «средоточие власти», опираясь на которое возможно влиять на политику государства. Пытаясь обеспечить исполнение законов, Фальконе и Борселлино порой производили впечатление трехмерных людей, которые вынуждены объяснять свое поведение обитателям двумерного мира. Магистраты прилагали максимум усилий, чтобы указать на «третье измерение» законности, однако сам факт существования этого измерения был непостижим для людей, привыкших жить в координатах политических игрищ и бюрократических процедур.

В июне 1989 года опасения Фальконе относительно его уязвимости для мафии подтвердились: на камнях близ летнего домика, который они с женой арендовали, была обнаружена спортивная сумка «Адидас», набитая взрывчаткой. Фальконе выступил с нехарактерным для себя резким заявлением, обвинив в покушении политиков, поддерживающих Коза Ностру. В следующие месяцы CSM пришлось вновь изучать обстановку в Ядовитом дворце, поскольку Фальконе забросали анонимными клеветническими письмами (вероятно, их сочинял один из коллег магистрата). Среди прочих обвинений в этих письмах было и такое – мол, Фальконе подкупил одного из pentiti, дабы тот дал соответствующие показания, которые позволили начать войну с корлеонцами. В январе следующего года Леолука Орландо, мэр Палермо, согласившийся даже объединиться с коммунистами перед лицом мафиозной угрозы, был наконец-то смещен со своего поста стараниями христианских демократов, считавших его политическим раскольником. Перспективы Фальконе и антимафиозного расследования в целом выглядели весьма мрачными.

Но в феврале 1991 года Фальконе из жертвы политического оппортунизма превратился в человека, обласканного судьбой. Наступил момент, когда итальянская политика сменила приоритеты. Падение Берлинской стены в 1988 году заставило Италию пересмотреть привычную картину мира. Коммунистическая партия самоликвидировалась и воскресла в облике социал-демократов; теперь у итальянцев стало гораздо меньше причин «зажимать носы и голосовать за ХД». Сами христианские демократы тоже ощутили грядущие перемены, затронувшие даже их оплот – северо-восточные районы страны: новообразованная Северная лига отбирала голоса у Католической партии, обличая коррупцию в Риме и на Юге. Перемены витали в воздухе. Всплеск преступности и недовольство части публики результатами «максипроцесса» дали амбициозному социалисту, занявшему пост министра внутренних дел, возможность проявить себя защитником закона и порядка (до того он неоднократно критиковал магистратов). Он предложил Фальконе должность директора Уголовного департамента и полномочия вести борьбу с организованной преступностью на общенациональном уровне.