Данте и философия

Ahi, gente che dovresti esser devotaE lasciar seder Cesare in la sella,Se bene intendi cio che Dio ti nota![О вы, кому молиться долженствует,Так чтобы Кесарь не упал с седла,Как вам господне слово указует].(Чист, VI, 91–93).

Будь то священники, монахи или папы, Данте преследовал это ненавистное племя с безжалостной яростью. Подобно тому, как он вербовал святых в свои соратники, поэт не колеблется призвать в палачи самого Бога. Исполненный страстной воли к служению[358], этот глашатай справедливости не терпит даже мига, в течение которого божественной власти не служат так, как, по его убеждению, надлежит ей служить. Творец и верховный законодатель собственного универсума, Данте своей беспрекословной властью назначает в нем каждому его место. Сигер Брабантский и Иоахим Флорский пребывают в нем не там, где св. Фома и св. Бонавентура определили им быть на земле, но там, куда они должны были их поместить по справедливости. И такая справедливость, будучи справедливостью Данте, по необходимости есть также справедливость Бога.

Это может служить достаточным основанием для того, чтобы не систематизировать священную поэму вокруг любой другой темы; но его не достаточно для того, чтобы систематизировать ее даже вокруг этой темы. Будучи поэтическим творением, «Божественная комедия» бесконечно обширнее и богаче политических пристрастий ее автора[359]. Взятая как целое, она превозносит все божественные права: безусловно, право императора, но и право философа, и право папы, ибо все эти права солидарно выражают живую справедливость Бога. И здесь «Божественная комедия» предстает как художественная проекция зрелища того идеального мира, о котором мечтал Данте, где все величества были бы почтены согласно их рангу и где все предательства понесли бы кару, как они того заслуживают[360]. Коротко говоря, это страшный суд средневекового мира, где Бог, прежде чем вынести приговор, запрашивает досье у Данте.

Конечно, идеологическая арматура «Божественной комедии» не объясняет ни ее рождения, ни ее красоты; но она в ней присутствует, и только она одна позволяет понять содержание поэмы. Вергилий в ней царит в Лимбе среди поэтов, а Аристотель – среди философов, но Бонифацию VIII уготовано место в Аду, тогда как Манфред, умерший отлученным от Церкви, терпеливо ждет в Чистилище, что молитвы его дочери сократят годы, пока еще отделяющие его от лицезрения Бога. Дело в том, что, как говорил Виллани, этот Манфред был «врагом святой Церкви и монахов и захватывал церкви, как некогда его отец». У его преступлений и преступлений Бонифация VIII нет общей меры: один освободил Церковь от благ, коими она не должна была обладать, и поэтому может избежать осуждения; другой же покусился на величество империи, поэтому для него спасение невозможно. Те же самые законы того же самого универсума Данте объясняют и присутствие Сигера рядом с Фомой Аквинским; вернее, они требуют его, ибо этого требует распределение властных полномочий у Данте. Все указывает на то, что Данте надлежит приписывать именно те фундаментальные убеждения, о которых мы вели речь, ибо именно они одушевляют все его творение. «Пир» восстановил во всей полноте нравственный авторитет философа перед лицом императора; «Монархия» восстановила во всей полноте политический авторитет императора перед лицом папы; «Божественная комедия» отстаивает права и обязанности тех и других, но Данте, как и в предыдущих сочинениях, не довольствуется их обоснованием de jure, исходя из абстрактного понятия божественной справедливости. Магией своего искусства он заставляет нас увидеть в деле саму эту Справедливость – вечную хранительницу законов мира, который она сберегает таким, каким он был сотворен. Именно она доставляет праведным блаженство в любви, и она же в гневе обрушивает кары на нечестивых. Более чем верно, что она не всегда кажется нам соразмерной в своих приговорах; но, в конечном счете, эта божественная справедливость есть не что иное, как справедливость Данте. А ведь наша задача в том и состоит, чтобы понять это творение и этого человека, а не судить их.