Данте и философия

Чему нас учит все это относительно Данте и Беатриче? Признаюсь: абсолютно ничему. По крайней мере, ничему такому, что я мог бы объяснить тем, кто сам этого не видит. В этих историях все выглядит так, словно принцессы вдохновляют поэтов тем сильнее, чем они недоступнее. Можно сказать, что со времен куртуазной любви и до наших дней творческий инстинкт поэтов защищал от них самих животворные эмоциональные источники их искусства, выбирая те из них, которые были им недоступны. Конечно, я не считаю невозможным, чтобы муза художника была всецело порождена его воображением[370]. Но даже когда она существует в реальности, именно он творит ее как музу. Не менее верным остается и то, что во все времена, и, видимо, прежде всего, хотя и не исключительно, среди певцов любви некоторые взращивали, лелеяли, культивировали в себе страсть, необходимую для рождения их творений. Будучи менее плотской, эта страсть была бы бесплодной; будучи удовлетворенной, она угасла бы – и действительно угасала всякий раз, когда, овладевая своей недоступной принцессой, поэт умирал. Когда же поэт имел счастье или мудрость обнимать лишь свое чувство, он создавал свое творение, а вместе с ним – если она существовала – и свою музу. Те, кто говорил, что никогда в мире не существовало такой женщины, как Беатриче Данте, были бы правы, если бы Данте и его творчество не составляли части мира; но это не доказывает, что женщина, которую Данте сделал своей Беатриче, никогда не существовала. Те, кто говорит, что такая любовь, как у Данте к героине «Новой жизни» и «Божественной комедии», неправдоподобна, вполне правы; но ведь и «Новая жизнь», и «Божественная комедия» тоже были неправдоподобны, пока Данте их не написал, – а ведь они существуют. Вероятность любви Данте к Беатриче должна с полным правом представляться нам равной вероятности того, что́ мы пишем о двух шедеврах, ею вдохновленных.

II – О двух родах символов у Данте

«Случай Данте удивителен! Это – автор, которого неустанно читают, изучают, но так и не могут понять»[371]. В этом разочарованном замечании много верного, но ответственность за факт, по поводу которого в нем выражается сожаление, лежит не на одном Данте. Отчасти в этом виноват настрой, с которым приступают к его творению. Некоторые приписывают поэту энциклопедические познания в умозрительных науках, этике и свободных искусствах своего времени. Еще хронист Виллани говорил о нем: «Fue sommo poetaè filosofoè rettorico perfetto» [ «Он был великим поэтом, и философом, и безупречным ритором»][372]. Допускаю, что красноречие Данте не уступало его поэзии, но именовать его великим поэтом и философом означает приписывать ему не только гений, необходимый для создания его творений, но и гений Фомы Аквинского и Альберта Великого. Превращать «Божественную комедию» в подобный кладезь учености – значит в действительности обречь себя на то, чтобы утонуть в нем.

Другим источником искусственных трудностей служит застарелое и столь часто встречаемое у интерпретаторов Данте убеждение в том, что в построении «Божественной комедии» поэт следовал «ультрасистематическим» путем. О. Мандонне пишет: «Данте довел дух систематизма до степени неправдоподобия»[373]. Быть может, следовало бы подумать, что, коль скоро приписываемый Данте дух систематизма доходит до неправдоподобия, неправдоподобно ему его приписывать. Однако этого не делают. Отсюда и рождаются эти оккультные и герметичные Данте, чьи творения внятны лишь тому, кто обладает к ним ключом. К несчастью, каждый посвященный полагается на свой собственный ключ, а поскольку нет двух посвященных, которые имели бы одинаковые ключи, их диалог с «Божественной комедией» лишь затемняет ее смысл.

Именно здесь выходит на сцену, чтобы еще более усилить эту неразбериху, понятие символа. Те, кто считает творение Данте не только превосходно выстроенным, что, безусловно, соответствует истине, но и следующим в своем построении закону системы, а это уже совсем иное дело, – те повсюду с необходимостью обнаруживают следствия этой системы. Чтобы прийти к такому результату, нет ничего удобнее, чем усмотреть в поэме символизм в его множественных разветвлениях, благодаря чему всегда можно приписать тексту Данте тот смысл, которые он должен представлять с точки зрения усматриваемой в нем системы. На сей раз, однако, это заблуждение не абсурдно, ибо у Данте, несомненно, в значительной мере присутствует символизм. Вполне понятно, что его интерпретаторы расходятся между собой в понимании смысла этих символов и даже в понимании того места, которое они занимают в его произведении. Но, судя по всему, даже в этом пункте трудности искусственно умножаются сверх необходимости.