Дарвин и Гексли

В 1888 году Гексли поместил в «Трудах Королевского общества» некролог, посвященный Чарлзу Дарвину. Сочинять некролог, надо полагать, в любом случае занятие не из приятных, а тут еще автор был скорей настроен оплакивать не Дарвина, а самого себя. Правда, он располагал превосходным материалом: были богатые личные впечатления о старом друге; был такой ценный источник, как собственноручная дарвиновская «Автобиография»; была, наконец, только что опубликованная Френсисом Дарвином «Жизнь и переписка», его отца. Гексли затратил пропасть усилий, но, верный благочестивым традициям своего времени, сотворил лишь то же шаблонное чудо, что и другие биографы викторианской эпохи: Пигмалионово превращение в обратном порядке. Живой друг превращен в мраморное изваяние — а верней, в некий монументальный камень для оттачивания моральных секир. Так, равнодушие Дарвина к учению в молодые годы, оказывается, свидетельствует о том, что обычное классическое образование не способно возбудить интерес глубокого ума. В личных письмах того же времени Гексли высказывался куда более живо и ярко.

«Изложение никак не назовешь сильной стороною Дарвина, — делился он со своим молодым коллегой Фостером, — да и язык у него подчас такой, что диву даешься. И все-таки ему присуща какая-то неизреченная и чудесная умудренность — словно у умного пса из сказки, — и путями неисповедимыми, как язычник-китаец, он все-таки приходит к истине».

В 1888 году, через год после его старого друга Гукера, Королевское общество наградило Гексли Коплеевской медалью. И он, кому так часто случалось сиживать на торжественных обедах зримым и громогласным наместником Дарвина, вкушая яства, которые Дарвину есть было нельзя, теперь не мог угоститься на банкете, устроенном в честь его самого. Он получил медаль на предварительном заседании и уехал. А той же осенью он вышел из совета попечителей Итонского колледжа. За последние полтора года ему ни разу не удалось выбраться на совещание.

Стремительно настигали его мелкие неприятности, уготованные людям под старость: появился шум в ушах, пришлось носить кашне, тяжелую шубу. Довелось столкнуться и с последствиями собственной широты взглядов. Он не раз утверждал, что простой здравый смысл дает право вдовцу жениться на сестре своей жены. А в январе 1889 года он узнал, что его младшая дочь Этель собирается замуж за Джона Колльера, овдовевшего после смерти Марион. Гексли вдруг понял: он всегда надеялся, что никто из его собственных дочерей этот разумный шаг не предпримет. Впрочем, сообщил он Гукеру, «какие бы неловкости и комариные укусы их ни ждали, я не знаю человека, который обратит на них меньше внимания, чем Этель».

Викторианцы были народ серьезный, и, чтобы задеть их за живое, хорошую книгу писать не требовалось. Достаточно было написать серьезную. «Роберт Элсмер» был серьезен донельзя; автор, миссис Уорд, сумела перевести на шаблонный язык современной нравоучительной мелодрамы «Литературу и догму» своего дядюшки Мэтью Арнольда. В уединенную долину Уэстморленда приезжает отдохнуть после Оксфорда и лихорадки Роберт Элсмер. Это молодой священник, которому его добродетели придают не меньше романтического очарования, чем герою более привычного образца — его бицепсы. Здесь Роберт Элсмер влюбляется в прекрасную и безгрешную Кэтрин Лейберн, а она при всей возвышенности своих христианских устремлений все-таки дева достаточно земная, чтобы ответить на его любовь. Он получает приход в Суррее. Влюбленные женятся, нянчат ребенка и живут припеваючи, пока Роберт не заводит дружбу с неким зловещим сквайром, который, вместо того чтобы запирать на чердаке свою помешанную жену, сидит в библиотеке, почитывая Гиббона и Юма. Сквайр заводит речь о святых чудесах, и вера Роберта рушится как карточный домик. Он отказывается от обязанностей христианского пастыря, едет с женою в Лондон, основывает новую веру, исповедующую человеколюбие, и принимает мученическую смерть в благих трудах, питая сирот и утешая страждущих.