Дарвин и Гексли

«Мистер Брент оказался очень забавным человечком; …после обеда подает мне глиняную трубку и говорит: „Вот вам трубка“, — как будто само собой разумеется, что мне положено курить… В субботу привезу с собой еще больше голубей, ибо это благородная и царственная страсть, и никакие мошки и бабочки с ними в сравнение не идут, и не спорь, пожалуйста».

Чарлз умел из всего сделать событие такое же личное и захватывающее, как голуби и бег с препятствиями. Советуя Уилли, как лучше подготовиться к чтению молитв в часовне, он писал: «В бытность мою секретарем Геологич. общества, мне на заседаниях приходилось читать членам общества вслух разные бумаги; правда, я всегда их внимательно прочитывал заранее, но все равно на первых порах до того волновался, что, кроме своей бумажки, почему-то вообще ничего вокруг не видел, и было такое чувство, что тела у тебя больше нет, а осталась одна голова».

Позже, когда Уилли поступил в Кембридж и поселился там, где когда-то жил его отец, Чарлз говорил с ним уже как мужчина с мужчиной, тактично и почтительно рассказывая о преподавателях и учебных курсах, мягко посмеиваясь над родительскими нравоучениями вообще и, в частности, над тем, с каким восхитительным благоговением принимают их младшие братья Уилли.

«Вот, кстати, как-то вечером сказал я Фрэнку — он сейчас делает большие успехи по-французски, — что он потом всю жизнь будет говорить себе за это спасибо, а через несколько дней Ленни препарировал что-то под моим микроскопом, обернулся ко мне и очень серьезно спрашивает:

— Ты как думаешь, папа, буду я потом всю жизнь говорить себе за это спасибо?»

Ну и, разумеется, Чарлз по-прежнему наставлял сына. Не забыв собственное праздное житье в Кембридже, он полон щемящего беспокойства за Уилли:

«Я очень надеюсь, что ты будешь верен уже сложившимся привычкам и останешься так же деятелен и трудолюбив: от этого, главным образом, будут зависеть твои успехи в жизни. На сем покончим с наставлениями, а впрочем, есть такой старый добрый обычай: кто платит, тот имеет право проповедовать, ну а поскольку платить придется мне… то я и позволил себе эту проповедь».

Памятуя и о том, что сам был лишен честолюбия отчасти из-за сознания своей обеспеченности, он откровенно объясняет сыну положение вещей: Уилли должен во что бы то ни стало приобрести профессию. «Ты сам понимаешь, когда мое состояние поделят на вас восьмерых, его не хватит на то, чтобы каждый мог жить в достатке и своим домом, и тех, кто не будет работать, ждет бедность (правда, на пропитание им, слава богу, будет хватать всю жизнь)». Письма к Уилли полны рассуждений о деньгах и об умении бережно их расходовать.

Неудивительно, что Чарлзу хотелось видеть Уилли учтивым и хорошо воспитанным. «Добр ты бываешь почти всегда, — писал он, — тебе не хватает лишь того, что достается гораздо легче, — внешней видимости. Верь мне, существует один-единственный способ усвоить хорошие манеры: стараться делать приятное окружающим — твоим товарищам-студентам, слугам — словом, каждому. Пожалуйста, родной мой мальчик, вспоминай про это иногда, ведь ума и наблюдательности тебе не занимать». Уилли вырос самым очаровательным, но и самым эксцентричным из молодых Дарвинов. Много лет спустя он подтвердил, что отец сам был верен на деле всему, что проповедовал на словах.

«Кому хоть раз посчастливилось сидеть с ним за одним столом… в тесном кругу добрых друзей, а особенно если соседкой его оказывалась милая женщина, — тот не скоро такое забудет. С ним каждый чувствовал себя легко и просто, он болтал, весело смеялся, оживленно поддевал, поддразнивал, но не обидно, а лишь забавно и даже лестно; притом к гостю он всегда относился уважительно и неизменно старался вовлечь нового человека в общий разговор».

Изо дня в день собственным примером Чарлз сообщал другим свой интерес к природе, свою веру в эксперимент, свою любовь к правде. Естественно, все молодые Дарвины увлекались биологией и рвались помогать отцу. Но оттого, что это были его дети, он по скромности зачастую сомневался, по силам ли им справиться с той или иной работой; когда же им все прекрасно удавалось, не мог прийти в себя от изумления и расхваливал их на все лады, а они над ним подтрунивали. Со временем из них вышли по-настоящему дельные помощники, и он во многом на них полагался.

Он никогда не мог уделить им особенно много времени. Понятно, они мешали ему в часы работы, но так умеренно, как редко бывает в доме, где есть дети. И не оттого, что очень уж перед ним робели. Один из них, четырех лет от роду, так ценил в отце товарища по играм, что как-то раз попытался выманить его из кабинета взяткой в шесть пенсов. Его дочь Генриетта писала уже после его смерти: «Помню, какое терпеливое у него было выражение лица, когда он мне однажды сказал:

— Если можно, не входи ко мне больше, а то меня сегодня уже очень много раз отрывали».