Дау, Кентавр и другие

Начиная с 1989 г. мы почувствовали разрушительное дей­ствие «утечки мозгов». Страна открылась, поездки стали сво­бодными, а многие из наших ученых, даже молодые, имели мировое имя. К этому времени у нас образовалось три поколе­ния учеников, это уже были не ученики Ландау, а, как их на­зывали, представители школы Института Ландау. Институт приобрел большую популярность, американские университе­ты начали охоту за нашими учеными. Вошло в моду пригла­шать кого-нибудь из Института Ландау — это привлекало и американских ученых, и студентов. Институт начал терять своих лидеров, которые уезжали в США на постоянную работу. Это предвещало конец. Когда мы потеряли Ландау, мы его замени­ли группой лидеров, но если распадается коллектив лидеров, то у института уже нет своего лица. Стали думать, как спасти ин­ститут. Все понимали, что наилучшее решение проблемы — это сделать так, чтобы наши ведущие ученые, которых при­влекает работа на Западе, половину времени проводили там, а половину — в институте, поддерживая связь с коллективом сотрудников, со студентами.

К сожалению, в туринском институте дело оказалось недо­статочно хорошо организовано. Европейские и даже итальян­ские ученые не были привлечены к деятельности этого центра. Кстати говоря, на Западе нет таких традиций коллективного труда, какие были в нашей стране. Там не принято обмениваться своими идеями, обсуждать предварительные результаты. Инте­рес к чужим работам отсутствует, и некоторые ученые, осевшие на Западе, жалуются на свое одиночество, вспоминая золотое время в Институте Ландау, где была творческая атмосфера и товарищи, которые проявляли искренний интерес к их работе.

Наша итальянская программа проработала полгода, а затем стало ясно, что у организаторов нет средств. Между тем вторая смена из 10 человек уже была готова выезжать. Я оказался в сложном положении: зря взбудоражили людей вместе с их се­мьями. И тогда я решился и послал факс Даниэлю Тулузу, ди­ректору департамента физики Французского национального совета научных исследований (CNRS), с которым я до этого говорил лишь однажды. Основной аргумент, который я исполь­зовал в обращении к Даниэлю Тулузу, сводился к тому, что советская наука (включая Институт Ландау) — часть европей­ской культуры, и поэтому «утечка мозгов» из нашей страны разрушает также и европейскую культуру. Почву я нащупал верно, потому что французы очень ревниво относятся к тому, что амери­канцы перекупают всех ученых, в том числе и французских.

Через месяц, вернувшись из отпуска, я обнаружил, что у меня дома непрерывно звонит телефон — мне хотели сооб­щить, что французское правительство нашло средства и гото­во принять нашу вторую смену, которую мы подготовили для Италии. Это было в августе 1990 г., а в январе 1991г. наша вторая «итальянская» смена выехала во Францию. Групга была смешанная. В нее входили и математики, такие, как Сергей Петрович Новиков, и астрофизики, и наши крупные специа­листы по физике низких температур. Эта группа очень успеш­но проработала полгода во Франции.

В 1990 г. делегация Академии наук ездила в Израиль вести переговоры о сотрудничестве. Ко мне обратился президент Вейцманского института с предложением создать и у них фи­лиал. Вопрос решился буквально на лестнице за 5 минут. И уже с 1992 г. такой филиал начал работать. Программа действова­ла три года в зимний период. Особенно результативной оказа­лась последняя смена, когда совместными усилиями были до­стигнуты большие успехи в теории турбулентности.

Советский директор немецкого института, или не в коня корм