Давно и недавно

Потом этот же самый Вишняков читает «Анну Снегину». Уже темно, и на него сверху те, что на ветках, светят карманными фонариками.

У Вишнякова красивое лицо, похож на Бориса Слуцкого, нос не русский, усы жёсткие, короткие. Соседи мои сказали: Вишняков — актёр. Ему дают передохнуть после поэмы. Читают другие актёры. Читает какой-то поэт, фамилия не запомнилась. Все чтецы — люди в летах.

Неожиданно слово берут молодые. Читают громко, машут руками. Есенина надо читать сердцем, а руки должны быть связаны, как у него при жизни. Вдруг молодые запели, да славно так:

Не жалею, не зову, не плачу,Всё пройдёт, как с белых яблонь дым…

Выделяются два голоса. Поёт худенький высокий мальчик и такая же тонкошеяя девочка. Тоненько-тоненько ведут, будто плачут. Я протолкался поближе к ним, стараюсь всё разглядеть и всё запомнить.

Их просят спеть ещё раз «Не жалею, не зову, не плачу», дают в руки зажжённые церковные свечечки. Сразу соглашаются. Тогда этих двоих детей Вишняков подводит к памятнику. И получилось так, что лица их оказались рядом с Есениным, вровень с круглым барельефом. Есенин немо и безучастно глядит на них, а они, живые, трепетные, юные, обращаются к нему его словами:

Все мы, все мы в этом мире тленны,Тихо льётся с клёнов листьев медь…Будь же ты вовек благословенно,Что пришло процвесть и умереть.

Как-то непроизвольно мы все тихо подпеваем ребяткам. За спиной звякает бутылка о гранёное стекло. Наливают молча. Выпивают. Я возвращаюсь назад, на плиту. Там тоже выпивают, подают стакан и мне без слов, без тоста.

Достала плоскую, блеснувшую плотицей фляжицу из небольшой сумочки, разливает на всех в крохотные металлические стаканчики белокурая женщина неопределённых лет.

Высоко, из-за веток могучих деревьев, из-за мохнатых туч, выкатилась шаманским бубном луна.

Подошли тихо трое милиционеров. Позади них ещё двое в тёмных плащах. Постояли, послушали, ушли, растаяли в ночи.

На часах уже около десяти. Расходимся медленно, нехотя. Вдруг кто-то объявляет, что пришла Катя, Екатерина Александровна, сестра Есенина. Старушку облепляют, просят сказать слово. Но она ничего не говорит, только шепчет:

— Спасибо, милые. Спасибо, милые.

Её плохо видно, фонарики уже потускнели. Кате вдруг сделалось плохо. У неё запрокидывается голова. Её уводят. Мне показалось, что она плачет.

Некоторые не уходят. Ждут Евтушенко. Ждут, поругивая: мол, всегда приезжал в этот день, а вот нынче забыл, что ли…

Ноги гудят, хочется сесть. Слева от меня седой старик-художник рассказывает о своей дружбе с Есениным. Его обступили, слушают не перебивая.

Пожилой человек в светлом плаще говорит, что приехал с Украины, хочет прочитать своё стихотворение, посвящённое Есенину.

— Нет. Сегодня здесь, на могиле, только его стихи. Им место. Юбилей сегодня.

Ухожу тихо, незаметно, бреду по чёрной аллее. У ворот кладбища — толпа молодёжи, её не пускают милиционеры.

— Не велено. Время позднее. Нельзя. Не велено. Идите отсюдова. Идите по-хорошему.

А они просят, просят и просят.

Летящий почерк Пастернака

Добрый давний друг мой, редактор академического толстого журнала «Природа» в Москве, Александр Сергеевич Фёдоров договорился по своим каналам, и вот я еду к сыну Пастернака, Евгению Борисовичу. Голос по телефону тихий, слова короткие:

— Приезжайте вечером. Столешников переулок, двадцать.

Большие крепкие дома. Узкий дворик. Здесь могли бы происходить загадочные убийства. Тёмный вход, тёмная лестница. Открыли дверь. В светлом проеме он и она: Евгений Борисович и Катя. Проходим в комнату. Алёша, лет четырнадцати, и Лиза, лет пяти, рисует что-то фломастером.

Большая, непонятная по планировке квартира. Комната, где мы сидим, просторная, свет приглушен. Книжные шкафы. Большой стационарный мольберт, такие стоят в мастерских художников. Справа рояль.

— Папочка играл в юности, — поясняет Евгений Борисович. — Рисунки над роялем, которые вы рассматриваете, — работа Леонида Осиповича Пастернака, моего дедушки. Узнаёте? Лев Толстой, Ясная поляна.

Евгений Борисович в серой домашней сорочке. Лицо усталое, умные глаза, красивые руки. Окончил военную академию, служил в Сибири. Отец не противился тому, что сын идёт в офицеры. Уволился из армии в 1955-м, в один год со мной. Побеседовали об армейской службе.

Катя, тихая и молодая, сидела в отдалении, что-то писала. Вначале я решил, что это дочь Евгения Борисовича. Лиза играет небольшими фотографиями Пастернака. Я стал разглядывать их, слушая рассказ Евгения Борисовича.