Давно и недавно

— О, о! Шуршит, слышите, шуршит! В тёмной страшной глубине шуршит! Но мы с вами договорились крепко, да? — обратился ко мне Леонов. — Да, так вот. Абстракционизм заслуживает большого внимания, и я бы не стал его так ругать, как это делают у нас.

Всё странно, я говорил о времени, в котором мы живём, и вполне понятно, что наше время требует других изобразительных средств. К этому нужно очень внимательно присматриваться потому, что что-то от них возьмём и мы, или уже взяли. Хотя это не значит, что нужно восторгаться всем. Как восторгаемся Пикассо и Гуттузо.

Мы в Америке были с дочерью в национальной галерее. Дочка — архитектор, да и меня это, конечно, интересовало. Дочка внимательно рассматривала металлические конструкции из листов железа и проволоки, подходила к картинам, а за нами наблюдали, зная, что мы русские, им было интересно, как на нас это всё действует. Несколько раз к дочке подбегал какой-то художник, желая заговорить, пояснить, но дочка сразу делала вид, что её интересует уже другая работа.

Есть, конечно, там много интересного. В конце директор галереи подал нам книгу отзывов. Ну, я там написал, что видели мы диковинную скульптуру из водопроводных труб, которая называлась «Девушка», так я бы женил автора на этой «Девушке».

Да, такой нагрузки, как сейчас, не вместишь во что-то обыкновенное. Новое время, новые песни…

Возьмите Диккенса. Всё разложено, растянуто, всё договорено, всё ясно. Не люблю я Диккенса, и мне кажется, что всё у него глупо.

Возьмите вы Чехова. Как он умён, какое у него ассоциативное мышление! У него многие вещи подразумеваются. Должно быть так: если на сцене показывают дважды два, то в зале удовлетворённость, там поняли, что «четыре». Если читатель догадается, он очень доволен, он уже не бросит читать, он понял, что писатель считает его умным, равным, и это читателю нравится, он попался на приманку.

Как делал Чехов? Кажется, это у него хорошо видно «В овраге». Следует первая, вторая, третья фразы. Каждая, естественно, дополняет другую. Но всмотритесь — нет четвёртой фразы. Она опущена, и мы её легко подразумеваем.

Диккенс… Не люблю. Вы не записывайте о Диккенсе (сказал он, обращаясь ко мне) — это так, для своих.

Нужно как можно больше дать на нотных линейках, но очень умно, тонко.

Сейчас рассказываешь внуку сказку, а он тебя поправляет. Люди стали очень много знать с детства. Их уже не поражают расстояния, народы, ракеты, Гагарин.

Литература, живопись завтрашнего дня должны идти по линии мышления. Потому, что в третьем классе знают уже очень много.

Мало могущества слова, нужно искать неуловимые тонкие ритмы, разговаривать на интонациях. Например, если бы взять бумагу, хорошую немецкую плотную бумагу (есть такая, называется «шелесгаммер») и вылить на неё два пузырька туши, то всё будет идеально ясно — по чистоте цвета, по размеру пятна.

В Нью-Йорке, в той же художественной галерее, есть удивительная штука, поразившая нас. В центре потолка из пучка расходятся во все углы зала тысячи тончайших золотых нитей. Едва уловимые, они подсвечены прожекторами и так блестят… Вы будете стоять и смотреть. Невозможно уйти! Но понимаешь — это всё сделано машиной, а не руками. И тут же рядом — кресло, привезённое с итальянской выставки. Трудно описать красоту, гармонию этого высокого творения человека. Кресло сделали руки! Сегодня мы восторгаемся и тем, что сделала машина, и тем, что сделали руки.

Во время Пушкина этого не было. Пушкин был один, хотя до него было много стихотворцев, была поэзия. Но он пришёл и сказал своими стихами: вас никого до меня не было. Он перечеркнул всё, что было до него. Счёт начался от Пушкина. Может быть, завтра придёт новый Пушкин.

Окончил Леонид Максимович Леонов свою беседу внезапно, резко. Поднялся, сказал:

— Спасибо. Ну и ну! Засиделись мы. Спасибо! До свидания. Я был рад…

Второй приезд Л. Леонова в Карелию. Залавруга (неподалеку от Беломорска), петроглифы. 24 июля 1969 года.

Леонид Леонов на Беломорском лесопильно-деревообрабатывающем комбинате. 24 июля 1969 года.

Две свечи

В самом конце 1955 года я вернулся в родной Чернигов из тёмного, холодного Заполярья. Служил я в Мурманске, точнее будет сказать, учился, а не служил, ибо я был зачислен в двухгодичную школу офицеров запаса при 12-м отдельном армейском полку связи.

Мурманск. Вокзал. Весна 1955 года.

«Вокзал столицы Заполярья. Я жду когда последний раз пройду через него, чтобы увидеть другой, любимый город.

Мурманск. Весна 1955 г.».