Державы верные сыны

Ночью, накануне отъезда, хан собрал военачальников. В шатре, озаренном свечами, было тревожно и сумрачно. Приближенные, считая это своим долгом, всем видом показывали печаль, связанную с тем, что их покидает любимый вождь. Но Девлет-Гирей, видя сие лукавство угодников, оставался тверд и непреклонен.

– Во имя Аллаха милостивого, милосердного! – провозгласил он распевно и громко, окинув взглядом полукруг сидящих пред ним. – Я отлучаюсь в Бахчисарай. А вам, моим ратникам и подданным, предстоит здесь, на Кубани и Кавказе, сражаться во славу Гиреев!

Его перебили яростные, исполненные преданности возгласы, славящие ханский род!

Девлет-Гирей, подождав, поднял руку. Вмиг сомкнулась тишина.

– Мы должны удвоить свои силы за счет кабардинцев. Это храбрые воины! Поэтому следует воспользоваться приглашением и, соединясь с ними, взять крепость Моздок, истребить новые поселения казаков на Тереке. Это – моя воля и пожелание Абдул-Гамида, султана Порты. Те ногайские мурзы, которые еще колеблются, впоследствии поддержат нас. В русской армии на Малке, в Моздоке, как мне известно, есть артиллерия. Но ее меньше, чем у нас пушек в Копыле… Вы получите большие деньги, золото и наложниц, если разобьете корпус Медема на Малке или в любом другом месте. Да поможет Аллах стереть Моздок с лица земли и разорвать Кавказскую линию!

Девлет-Гирей, испытывая крайнее возбуждение, встал на ноги, и тотчас его примеру последовали подчиненные. Заколебались свечи и факелы в руках слуг.

– Я возлагаю надежду на вас, верные воины! Я хочу видеть всех в Бахчисарае как победителей!

И вновь палатка вздрогнула от множества восторженных криков!

Ночью хан пожелал увидеть Шабаз-Гирея наедине. Тот, встревоженный нежданным вызовом, стремительно вошел к брату. Хан сидел рядом с их родственником Шарин-Каем, человеком ученым и отважным конником.

– Бисмилля![32] – проговорил калга, проведя ладонями по лицу. И, несколько успокоенный, он сел на ковер напротив брата. Пребывавшие в шатре ответно приветствовали его.

– Я передаю тебе, Шабаз, не только командование армией. Поручаю вести переговоры с кабардинскими владетелями. Как говорит арабская поговорка, золото открывает сундуки. Ты знаешь Шарин-Кая. Это татарин с преданной душой и честностью пророка! У меня не было сомнения, кого направить в Кабарду. Я не пожалел денег для начавшегося движения против неверных. Их сполна получил Шарин-Кай. Как только вернется гонец из Кабарды с добрыми вестями, под надежной охраной отправь туда нашего посланника.

– Слушаюсь, великий хан!

Шарин-Кай, внимательно следивший за разговором, удовлетворенно кивнул. Миссия, что ни говори, предстояла ему трудная. Непросто доставить ханское вспоможение в мятежный край, но и заручиться клятвой владетелей, что примкнут к ханскому войску…

2

Отряд Бухвостова в походном порядке двигался следом за кочующими ногайскими аулами, пока не был атакован разрозненными войсками крымчаков. Бои носили разбойный, кратковременный характер. Внезапный налет, схватка, грабеж, и – безоглядное бегство в степь.

Но в верстах сорока от Кубани Девлет-Гирей навязал русским настоящую баталию! Сшиблась черкесская и казачья конница, палили с обеих сторон пушки. И снова натиском ахтырцев, рубак-гусар, враг был опрокинут и ретировался до кубанского побережья.

Через три дня туда же прибыл и Бухвостов, малое воинство которого состояло теперь из той же легкой полевой команды и казачьих полков Платова и Уварова.

Обоюдная враждебность достигала такого накала, что, завидев друг друга, неприятели вступали в бой без подготовки. Теперь же, на водном рубеже, Бухвостов замыслил использовать внезапность соприкосновения с противником, а хан – выгодное положение на берегу, труднопроходимые для казачьей конницы овраги и участки леса.

Сотня Кравцова, спешившись, атаковала янычар, укрывшихся за каменным валом. С громкими криками и свистом казаки набежали на вражеские позиции, вступая в рукопашную. Ремезов рубился рядом с Санькой Акимовым, левшой, стоя плечом к плечу. Но удержаться долго в таком положении не удалось, – налетели басурмане со всех сторон, круговерть смертельной схватки закружила непредсказуемо. В этой суматохе, когда рядом мелькали клинки и ятаганы, издавая высокий звон дамасской стали, когда дрались храбрецы кинжалами и палашами, а зачастую и пиками, – не было секунды на размышленье, на страх, на передышку. Всяк действовал по наитию, по выработанной в боях сноровке и особому ратному чутью, объяснить которое обычными понятиями никто из них не смог бы…