Державы верные сыны

Платов неотрывно смотрел в подзорную трубу, отмечая про себя, как вооружены крымчаки. Ларионов был в конце ретраншемента, подбадривал казаков, готовящихся к обороне.

Леонтий следил за изломанной шеренгой янычар, шагающих под мерный грохот барабана и визгливое, плачущее подвывание не то зурны, не то особой флейты. Саженях в ста от бастиона по рядам турок пронесся дикий рев, гортанные возгласы. Они, разжигая в своих душах воинственность, побежали толпой вперед, сверкая поднятыми ятаганами, ощетинив пики, держа наизготовку узкоствольные пистолеты. Сзади их расчетливо догнали на лошадях лучники и дали по казачьим позициям мощный залп. Стрелы вихрем пронеслись над головами атакующих.

– Изготовиться! – зычно скомандовал Платов, подпуская врага на верный выстрел. – Пли!

Бабахнула пушка, срезая картечью первую цепь янычар. Хором прогремели казачьи ружья и пистоли. Но порыв крымчаков не ослаб, – перепрыгивая через убитых и раненых, тысячная рать бросилась на укрепление русских. Но добраться до них оказалось непросто! Стрелы вязли в кулях с зерном, пистолеты не достреливали или били мимо, перелезать через огромные телеги, фуры, также было опасно, – подстреливали казаки таких храбрецов в упор.

Первый приступ, самый мощный и безоглядный, усиливался с каждой минутой. Калга, не жалея себя, был рядом с атакующими, гнал их вперед, воодушевлял священными словами. Уже с трех сторон был обложен непокорный редут, и слышался нескончаемый лязг шашек, частые выстрелы, вопли раненых и умирающих. И все это мешалось с одичалым ржанием сотен лошадей, погибающих равно с воинами.

Платов и Ларионов, с шашками в руках, перемещались по вагенбургу, помогали казакам в самых тяжелых схватках. Их, оберегая, казаки оттесняли, рубились посменно, партиями. Точно в поле пахали, воевали без надрыва, впустую не стреляя и не растрачивая сил. Каждому из них было понятно, что осада предстоит долгая. И вряд ли удастся выжить…

Ремезов чувствовал, как бешено колотится сердце, как охватывает холодком душу, когда бросался в передние ряды с обнаженным клинком. Его казаки орудовали пиками, ранили ими замешкавшихся врагов, отбрасывали вспять. Турки набегали волнами, держа ружья у плеч, наскоро палили и ретировались. На отдалении заряжали и снова давали залп. К счастью для платовцев, запас пороха у крымчаков, видимо, был ограничен. Многие из атакующих стреляли из коротких крымских и кубачинских пистолетов по одному разу, а затем совали их за пояс и брались за сабли.

Шабаз-Гирей, оставив коня, бесстрашно палил из своего дорогого бахчисарайского ружья, оправленного в серебро под чернью, с позолотой и золотой насечкой на замке. Калга помнил и надпись на стволе, сделанную мастером, «Ма ша-а Аллах!»[29] И, обуреваемый горячкой боя, Шабаз-Гирей торопил заряжающего, одного из своих охранников, призывал не щадить неверных!

Янычары и едичкульцы, понеся огромные потери, откатились.

Наблюдавший издалека Девлет-Гирей послал за братом.

– Ежа голой рукой не возьмешь, – с укоризной произнес хан и помолчал, услышав оживление нукеров и приближенных. – Надо у него вырвать иголки… Пошли наших татарских воинов на штурм этого презренного укрепления! Пусть покажут, как умеют воевать!

Второй приступ начали крымчаки, у которых огнестрельного оружия – пищалей, сайдаков и крымских ружей с раструбами в конце стволов – было больше. Но и этот штурм осажденными был отбит.

Не позволяя делать ни малейшей передышки, хан потребовал новой атаки. На этот раз конные лучники, защищенные кольчугами и щитами, и конница закубанцев ударила совместно. Казаки отвечали выстрелами единорога и ружейными залпами. Чередуя пальбу (пока забивали заряды) с рукопашной, полковникам удавалось сбивать наступательный пыл неприятеля.

Леонтий получил пулевое касательное ранение в левое плечо, но, перевязав его, вновь бросился в гущу сражения. Над вагенбургом висел туманец из порохового дыма и мучнистой пыли. Лица осажденных были точно напудренные, волосы – в прядках седины. Громко и резко раздавались команды. Казаки на пределе физических сил сдерживали напор обезумевших янычар, пиками доставали ближних, пулями – дальних. А тех, кто прорывался вовнутрь ретраншемента, брали в шашки. Не смолкали стоны и горестные вскрики, ярилась пальба, тарахтели большие и маленькие барабаны, – и сеятели смерти сызнова бросались на казачью горе-крепость…