Державы верные сыны

– Вот оно как! – казачка решительно подошла к Мерджан и протянула руку. – Давай знакомиться. Коли полюбилась Леонтюшке… А мы думали, он с коня не слезает, воюет денно и нощно… – с усмешкой призналась Устинья Филимоновна, увлекая за собой гостью. – Пойдемте! У нас не богато, но хлеб-соль завсегда найдутся.

Иван отвязал от седла купленные по дороге пожитки Мерджан. И, крепко ступая, вслед за женщинами взбежал по лестнице…

4

До Моздока гонцы добрались за неделю. Вёл товарищей-казаков седобородый Исай Коротин, из гребенских старожилов, неведомо почему оказавшийся в отряде артиллеристом. На привалах его расспрашивали и Плёткин, и односум Петро Шаганов, платовский писарь, но Исай только хмыкал да молчал. А для Леонтия главным было, чтобы двигались кратчайшим путем да не попались в лапы башибузуков.

Посланцы Бухвостова сделали остановку в лагере русского корпуса, вставшего лагерем у горы Бештау. Командующего его генерал-поручика Ивана де Медема тут не оказалось, он отлучился по служебной надобности к коменданту Кизляра, полковнику Штендеру. И, недолго поразмыслив, Леонтий решил продолжить дальнейший путь к форпосту на Тереке, выполняя поручение своего командира.

Ожидаючи попутного обоза, задержались у Пятигорья еще на сутки. Коштовались из солдатского котла, по очереди пасли лошадей на подгорной траве, поднявшейся здесь уже по колено. Всё остальное время – спали, подстелив бурки. Ремезов сблизился с полковым писарем Шагановым, смуглым, толковым парнем, наполовину персом. Отличался Петро рассудительностью и веселым нравом, знал библию, разговаривал на нескольких языках. Бухвостов отбирал гонцов, способных при необходимости общаться с горцами. И Матвей Иванович, дороживший писарем, с неохотой командировал сметливого помощника на край земли российской.

Вдали, в приютной речной долине, среди деревьев, пестрел юртами аул салтанаульцев, недавно переселенных в эту местность. Чуть в стороне чернели полосы небольших огородиков. Плёткин, томившийся без дела, предложил Коротину наведаться к ногайцам, разузнать, что к чему.

– Дюже возжелалось редисочки, – обратился он к сотнику. – Позвольте, ваше благородие, накоротке смотаться в аул!

– Туда и – назад! – предупредил Леонтий, также маявшийся без привычных армейских обязанностей. Он познакомился с офицерами, людьми смелыми и приветливыми, но иного круга, нежели он. Слыша, как переходят они в разговорах с русского на французский, видя их богатые мундиры, замечая снисходительные улыбки, Леонтий полдня покрутился в офицерской среде, – впрочем, проиграв в карты все накопленные деньги, – и уединился с подчиненными. Душе вольней стало. Снова полетели думки на Дон, к родному куреню, в котором теперь жила любимая женщина. Леонтий до мелочей выпытал у ординарца, как встретили Мерджан его домашние. Мать приняла доброжелательно, сестра с радостью, а Илью Денисовича казак не дождался. Так и эдак прикидывал Леонтий, зная забурунный нрав батюшки, но в одно верил твердо, что из куреня иноверку не выгонит. Во многих старшинских домах прислужничали ясырки, у Петра мать была персиянка. И, пожалуй, отец, гордясь сыном-офицером и любя его, не станет артачиться….

Вернулись любители редиски часа через два с разбитыми лицами. Притащились, хмурясь и повинно отводя взгляды. Синие форменные кафтаны, порванные в нескольких местах и в пятнах крови, имели вид крайне неприглядный. Ремезов вспыхнул:

– Не казаки, а ярыжки! Отвечайте, что случилось!

– Да оказия вышла, господин сотник, – с трудом шевеля распухшими губами, произнес ординарец. – Помахались с ногаями! Понравился мне у одного аульца черкесский пистолет. А он упёрся, не стал отдавать. Я его вдарил, он дрючком по мне… Тут и набежали аггелы! Начали буздать друг друга… Я по дурости пострадал…

– По жадности! – сердито поправил Леонтий.

– Так точно. А Исай, стал быть, за кумпанию со мной.

Ремезов заставил их немедля выбанить[35] и починить мундиры. А наказание отсрочил до возвращения в полк.

Несравненная красота южной степи (пока следовали с обозом, охраняемым драгунами), – картины холмистой равнины, рек, бурунов песчаных, громада Кавказского хребта со снежными пиками вершин, – это невиданное прежде диво потрясло Леонтия до глубины души.

Вот где, оказывается, край России. А там, где синели громады гор, находились неведомые страны, жили чужие народы и племена. Очевидно, они ценили свободу и свою самостоятельность, как и донцы, и служивые солдаты, и гражданский люд из обоза. Зачем вторгаться в эти чужедальние пределы, сотник понимал не совсем ясно. Он воевал с однополчанами супротив турок, их сторонников татар и горцев, учинявших набеги на казачьи станицы. И следовало, по его разумению, разбить их воинство, учредить мир и поставить надежные кордоны. А сами земли чужие оставить их жителям. И без того простора от Дона до Терека – неоглядно, хватит земли всем и казакам, и ногайцам, и калмыкам. А за Кубанью пусть черкесы хозяйничают, как в былое время…