Державы верные сыны

Но Панин не был бы Паниным, ежели бы не воспользовался этой вакансией в угоду себе! После заседания и обеда во дворце он попросил Григория Александровича об аудиенции. И ничтоже сумняшеся предложил на должность главнокомандующего своего братца, графа Петра Ивановича. Что же было делать? «Катюшка» недолюбливала «панинцев». Но в данной ситуации выгодно подыграть недоброжелателям! Выбить у них почву из-под ног своим великодушием. Он немедленно передал государыне разговор. Екатерина заколебалась. Так и не дала ответа ни днем, ни вечером на концерте великого скрипача Лолио, ни ночью…

Потемкин в шлафроке вышел на балкон, ежась, ощущая на лице влажность морского ветра. Подавали первые голоса птицы. Он разобрал высвист дрозда и треньканье синички. Вспомнилась скрипичная музыка. Божественные мелодии итальянцев. Жаль, что государыня к музыке равнодушна. Не только не понимает ее, а почти пренебрегает, считая за бесполезное времяпрепровождение. Зато у нее столько иных достоинств!

Григорий Александрович вернулся в покои и открыл ящик стола, где находилась переписка. Он любил Екатерину до безумства, и потому никакими силами и ухищрениями не мог отвязаться от ревности. И странно, – чем больше проявлялась ее страстность в постели и в письмах, тем сильней становилось желание, чтобы она принадлежала только ему.

Он взял ее вчерашнюю утреннюю записку.

«Душатка, cher Epoux[50], изволь приласкаться. Твоя ласка мне мила и приятна. Тебе за то спасибо…» Стук в окно внезапно отвлек его от чтения. На перильцах балкона сидела белоснежная голубка. «Может, к счастью прилетела?» – мелькнула смутная мысль.

Добрая примета подтвердилась поздним вечером.

В петергофский дворец с рапортом фельдмаршала Румянцева прибыл его сын Михаил, полковник, и князь Гагарин. О заключении мира с Портой первым узнал Панин, затем Потемкин. Не сдержавшись, ликуя и не гася на лице улыбки, Григорий Александрович прошел в покои императрицы. Она, надев очки, читала сидя на канапе. Внезапные шаги фаворита, которые она узнала издали, встревожили государыню. Но сияющий вид «милуши» вызвал только интерес:

– Что стряслось? Ты так весел…

– Ваше величество! – торжественно произнес Потемкин, становясь навытяжку. – Мир с Портой заключен! Долгожданная виктория! Рапорт от Румянцева…

Императрица, одетая в модный голубой роброн из бархата и люстрина, быстро поднялась и сняла очки. Губы ее задрожали, впервые за многие дни она улыбнулась:

– О, боже! Ты милуешь в последнюю минуту… Шестилетней войне конец на наших кондициях?

– Так точно, всемилостивейшая государыня! Полковник Румянцев и князь Гагарин ожидают в передней.

– Твой план сбылся, батенька, – прошептала Екатерина, подступив ближе. Поцеловать возлюбленного мешало широкое, с фижмами платье. – Мы обнадежены и рады! Теперь армию с Дуная можно отозвать. Суворова мы пошлем разбить государственного злодея! И на Кавказе усилим гарнизон. Мы должны и там установить мирный покой!

– Мне пришлось воевать на юге. Я знаком с кавказцами. Они требуют к себе уважения, любят деньги и почитают силу. Только так можно примирить мятежные народы. И ваши слова, государыня, об укреплении тамошнего войска справедливы весьма.

Екатерина посмотрела на него влюбленно и улыбчиво…

17

Платовский полк в конце августа вернулся в родные края «на льготу», – ожидать будущего призыва. Черкасск встретил победителей пушечной пальбой!

Леонтий осадил добытого в бою «араба» у ворот, с волнением оглядывая двор и курень. Радостное смятение распирало грудь, он торопливо спрыгнул с коня, завел его за плетень и примотал повод к стояну. Возле лестницы золотом отливали на ветках крупные груши. Он любил их с детства, и сейчас, проходя мимо, глубоко вдохнул аромат. Дверь первого этажа подалась под рукой. В передней комнате пахло свежеиспеченным хлебом, квасом и сушеным укропом. Свет слабо проникал в маленькие окошки, и в прохладном полумраке особенно волнующе горела лампадка пред образами.

– Аль нет никого, хозяева? – удивленно произнес Леонтий, снимая с головы шапку и цепляя ее на крюк вешалки.

Из стряпчей вышла мать. Ойкнула и кинулась на грудь своему старшенькому, запричитала, наговорила столько ласковых слов в радости долгожданной, что у сотника повлажнели глаза. Он гладил родимую по плечам, смущенно бормотал:

– Здрав я, маманя, не сокрушайтесь так дюже… Разбили хана крымского и в станицу возвернулись. Как вы здеся?

Устинья Филимоновна, всхлипывая и глядя сыну в глаза, без удержу торочила:

– Батюшку взяли обратно в полк! С Луковкиным на Пугача пошел. Ни весточки, ни слуха из чужедальней стороны. Душенька вся изболелась… Марфушу свахи донимают, женихов подсовывают. Гревцовы надоели со своим недорослем… А невеста твоя с нами! Рукодельница и уважительная. Только… Как же так, сынок? Али казачки перевелись? И как тебе с ней жить, некрещеной? Как детишков иметь?