Дешёвый сезон

— Нет. Я думал, что вы еще ненадолго останетесь, а вы вдруг так неожиданно ушли. Наверно, я был расстроен.

— В Кюрасао вы никогда не бываете один?

— Я плачу, чтобы не быть одному.

— Как вы, должно быть, заплатили горничной?

— Да. Что-то вроде этого.

Она как будто впервые исследовала, что же представляет из себя этот огромный континент, который она выбрала себе на поселение. Америка для нее означала — Чарли, это была «Новая Англия»; по книгам и фильмам, таким, как великие кинематографические шедевры с Лоуэллом Томасом, срывающим маску опасной таинственности с красочной пустоши, и клипам Грэнда Каньона, она узнала о чудесах американской природы. Загадки не было нигде, от Миами до Ниагарского водопада, от полуострова Кейп-Код до Тихоокеанских скал; на каждой тарелке подавались помидоры, а в каждом стакане — кока-кола. Никто и нигде не поддавался неудачам и страху, они были как «скрытые грехи» — даже хуже, чем грехи, потому что в грехах есть свое очарование — они были дурным вкусом. И вот здесь, растянувшись на кровати, в полосатой пижаме, которую фирма Братьев Брук считала просто неприличной — неудача и страх разговаривали с ней, с американским акцентом, но без стыда. Все выглядело так, будто она попала в далекое будущее, после Бог знает какой катастрофы,

— Меня вы покупать не собирались? Это Старый Скороход меня искусил.

Старик приподнял над подушкой свою античную Нептунову голову и сказал:

— Я не боюсь смерти. Неожиданной смерти. Поверьте мне, я искал ее и здесь и там. Это... что-то неотвратимое, надвигающееся на вас, как налоговый инспектор...

— А теперь спите, — сказала она.

— Я не могу.

— Нет, можете.

— Если бы вы остались со мной еще немножко...

— Я останусь. Успокойтесь и расслабьтесь.

Она легла на кровать рядом с ним, поверх покрывала, Через несколько минут он уже глубоко спал, и она выключила свет. Во сне он начинал что-то бормотать и один раз заговорил: «Вы не так меня поняли», а после этого стал, как мертвый, тихий и неподвижный. Когда она проснулась, то по его дыханию поняла, что он тоже уже не спит. Он лежал в стороне от нее так, что тела их не соприкасались. Она протянула руку, его возбуждение совсем не вызвало у нее отвращения, как будто она провела рядом с ним, в одной кровати, много ночей, и, когда он овладел ею, молча и внезапно, в темноте, она даже удовлетворенно вздохнула. Никакой вины она не испытывала, через несколько дней она возвратится домой, будет покорной и нежной с Чарли. И она немного всплакнула, несерьезно, о случайной и недолгой этой встрече.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего. Ничего. Я бы хотела остаться.

— Побудь еще немного. Побудь... те, пока не рассветет.

До рассвета оставалось недолго. Она уже могла различать серые очертания мебели, стоявшей вокруг, как карибские гробницы.

— О, да, я останусь, пока не рассветет. Я не это имела в виду.

Его тело начало медленно отодвигаться от нее, ей казалось, что он уносил с собой ее неизвестного ребенка, уносил по направлению к Кюрасао, а она пыталась удержать его, вернуть, толстого, старого испуганного человека, которого она почти любила. Он сказал:

— У меня и в голове этого никогда не было...

— Я знаю. Не говорите. Я понимаю.

— Я понял, все-таки, у нас много общего, — сказал он, и она согласилась, чтобы успокоить его.

Он быстро заснул. Когда рассвело, она встала, не разбудив его, и пошла в свою комнату; замкнула дверь и решительно начала упаковывать свою сумку: пора было уезжать, пора было начаться новому семестру и жизни ее вернуться в прежнее русло. Вспоминая о нем, она думала: что, в конце концов, у них могло быть общего? Кроме того, конечно, что для них обоих август на Ямайке был дешевым сезоном.