Десять лет в изгнании

В России всего два больших города: Петербург и Москва. Прочие почти не заслуживают упоминания; вдобавок между ними пролегают огромные пространства. Даже поместья вельмож располагаются так далеко одно от другого, что помещики видятся крайне редко. Одним словом, жители этой империи рассеяны по ее поверхности, и познания одних почти никогда не пригождаются другим. Крестьяне считают только с помощью деревянных шариков,⁸¹⁵ да и почтовые чиновники также нередко следуют этой методе. Православные попы куда менее образованны, чем католические кюре, не говоря уже о протестантских пасторах, а потому русские священники имеют меньше возможностей для просвещения своего народа, нежели священнослужители других стран Европы. Русских связуют узы религии и патриотизма, однако у них нет источника, откуда свет знаний распространялся бы во все уголки империи; ни одна из двух столиц не способна пока сообщить провинциям те сокровища литературы и искусства, какими богата она сама. Наслаждайся Россия миром, под благодетельным управлением Александра в жизни ее наступили бы всевозможные перемены к лучшему. Впрочем, кто знает, не принадлежат ли достоинства, вызываемые к жизни нынешней войной, к числу тех, что призваны возрождать нации?

До сих пор люди гениальные встречались в России только среди военных; во всех прочих искусствах русские пока не более чем подражатели; впрочем, страна их узнала книгопечатание всего сто двадцать лет назад.⁸¹⁶ Все прочие народы Европы приобщились к цивилизации приблизительно в одно и то же время и смогли соединить природный гений с познаниями благоприобретенными: у русских же для соединения этого время еще не пришло; подобно тому как порой две реки текут рядом, не смешивая свои воды, природа и цивилизация у русских существуют раздельно, отчего один и тот же человек предстает перед вами, смотря по обстоятельствам, то европейцем, действующим, кажется, лишь в согласии с законами общества, то славянином, слушающимся лишь голоса самых неистовых страстей. Гениальные художники, а главное, литераторы появятся в этой стране, когда русские отыщут способ высказывать истинную свою природу в словах так же, как выказывают ее в поступках.

Я побывала на представлении русской трагедии «Димитрий Донской», посвященной победе русских над татарами, которых они принудили отступить за Казань. Князья смоленский и тверской выходили на сцену в старинном боярском платье и вели речь о татарском войске, которое именовали Золотой Ордой. Название это вполне подошло бы и корсиканской армии, и я видела, как трепетала публика на представлении этой пьесы, почти во всем верной правилам французского драматического искусства; ритм стихов, декламация, деление на сцены — все исполнено совершенно по-французски; лишь одно положение в пьесе вытекает из русских нравов — это беспредельный ужас, который внушает девушке мысль об отцовском проклятии.⁸¹⁷ Русский народ чтит власть отца почти так же глубоко, как китайский, а истоки национального гения следует искать именно в народе. Хорошее общество сходно во всех странах; в этом царстве изящества предметов для трагедии не сыщешь.⁸¹⁸ Среди всех сюжетов, какими богата история России, один поразил меня особенно сильно. Иван Грозный, будучи уже в летах, осаждал Новгород. Бояре, видя, что он слабеет, спросили, не угодно ли ему поручить командование штурмом сыну. Предложение это привело царя в ярость, которую ничто не могло умерить. Сын бросился к ногам отца; тот оттолкнул его с такой силой, что два дня спустя несчастный испустил дух. Отец, впав в отчаяние, не помышлял более ни о войне, ни о власти и лишь на несколько месяцев пережил сына. Бунт старого деспота против закона природы — эпизод в высшей степени значительный и торжественный; видя, как в свирепой душе тирана злоба уступает место нежности, мы понимаем, каким вышел человек из рук создателя — порою движимым любовью к самому себе, порою одушевляемым привязанностью к ближнему.⁸¹⁹