Десять лет в изгнании

Едва ли не во всех северных мифах действуют привидения и призраки; выходцы с того света посещают там людей не только ночью, но и днем. Нечто бледное и туманное, рассеянное в атмосфере, кажется, призывает мертвецов возвратиться на землю и вдохнуть воздух, исполненный могильной прохлады.⁸⁵² В этих краях противоположности встречаются куда чаще степеней промежуточных: люди здесь либо предаются всецело борьбе с природой, либо всецело посвящают себя занятиям умственным, от которых легко переходят к мистике, ибо в этом случае нимало не зависят от внешнего мира и извлекают все идеи из собственной своей души.⁸⁵³

Подвергаясь жестоким гонениям со стороны императора, я совершенно утратила веру в судьбу; впрочем, я еще сильнее уверовала в благодетельную мощь Провидения, но счастья на этом свете я от него не жду. Поэтому всякий поступок внушает мне страх, а между тем в изгнании человеку постоянно приходится принимать решения. Я боялась морского путешествия, меж тем все кругом внушали мне: «Многие люди до вас проделывали этот путь, и никому это не принесло вреда». Подобные речи неизменно служат для утешения путников, однако воображение не желает принимать их на веру, и бездна, которую отделяет от вас преграда столь хрупкая, вселяет в душу предчувствие всевозможных опасностей. Ужас охватил меня, лишь только я ступила в лодку, которая должна была доставить нас на борт пакетбота; г-н Шлегель заметил мое состояние и показал мне высящуюся в окрестностях Або тюрьму, где один из самых несчастных королей Швеции, Эрик XIV, томился прежде, чем обрел смерть в другой тюрьме, расположенной близ Грипсхольма.⁸⁵⁴ «Находись вы в этой крепости, — сказал он мне, — как страстно мечтали бы вы о том плавании, которое теперь так страшит вас!» Это совершенно справедливое замечание придало иной ход моим мыслям, и первые дни на борту корабля я провела не без приятности. Мы плыли мимо островов, и хотя возле берега корабль подстерегает гораздо больше опасностей, чем в открытом море, здесь не испытываешь такого страха, какой вселяют в душу волны, простирающиеся до самого горизонта. Чем дольше длилось наше плавание, тем сильнее стремилась я разглядеть вдали полоску земли: бесконечность мила нашей душе, но страшит наш взор. Мы миновали остров Аланд, где полномочные послы Петра I и Карла XII вели переговоры о мире; на этой ледяной земле, которую смогла на мгновение согреть лишь кровь их подданных, оба монарха попытались положить предел своему честолюбию.⁸⁵⁵ Мы надеялись назавтра прибыть в Стокгольм, однако из-за встречного ветра принуждены были бросить якорь около скалистого острова, где единственную растительность составляли редкие низкорослые деревья, едва заметные среди камней.⁸⁵⁶ Тем не менее мы поспешили сойти на берег и прогуляться по этому острову, чтобы ощутить под ногами твердую землю.

Я всегда легко становилась жертвой скуки; я совсем не умею занять себя чем-либо в пустые часы, предназначенные, кажется, для занятий умственных...⁸⁵⁷

Жермена де Сталь и её «Философическая география»

Книга «Десять лет в изгнании» — это рассказ Жермены де Сталь не только о себе, но и «о времени», об истории. В этом смысле мемуары г-жи де Сталь можно поставить в один ряд с такими сочинениями, как «Замогильные записки» Шатобриана, «Поэзия и правда» Гёте или «Былое и думы» Герцена. Однако, как ни значителен в книгах такого рода исторический план, личность автора играет здесь роль первостепенную. В автобиографическом повествовании герой предстает изображенным изнутри. Отзывы окружающих остаются за пределами книги, а между тем они представляют немалый интерес. Книга «Жермена де Сталь в воспоминаниях современников», будь она составлена, являла бы собою довольно толстый том. Предлагаемая подборка портретов писательницы далеко не полна, но достаточно репрезентативна. Люди самых разных национальностей, разного возраста и убеждений изображают г-жу де Сталь на редкость схоже, выделяя одни и те же черты (разве что оценивают они эти черты подчас диаметрально противоположно).

Самым лаконичным образом выразил свое мнение о французской писательнице К. Н. Батюшков в известном эпистолярном отзыве: «Дурна, как черт, и умна, как ангел».[1] Этот контраст невыигрышной внешности и замечательного ума, некрасивого лица и неподражаемого умения вести беседу подчеркивают все: французы, русские, австрийцы, немцы.

Бенжамен Констан, многолетний возлюбленный г-жи де Сталь, в автобиографической повести «Сесиль» вывел ее под именем г-жи де Мальбе: