Десять лет в изгнании

Все дальнейшее знакомство с Россией протекает по этой модели: Сталь постоянно констатирует неполное соответствие традиционных представлений о России тому, что она видит своими глазами. Не случайно в РФР (ч. 4, гл. 19) она называет Россию страной, «должным образом не известной»,[72] а в письме к С. С. Уварову от 2 мая 1813 года из Стокгольма утверждает: «Все, что говорили, а главное, писали о России, не дает о ней ни малейшего представления».[73] Сталь, впрочем, расходится с предшественниками не столько в наблюдаемых фактах русской жизни, сколько в их оценке.

Так, Сталь не опровергает именование русских «варварами», однако «варварство» русских она воспринимает не как источник угрозы для цивилизованной Европы, а как первобытную силу, которой лишены другие — изнеженные, «старые» — нации и которая помогает русским защищать отечество: «Среди нынешних европейских наций могучи лишь те, которые именуются варварскими, то есть нации непросвещенные, иначе говоря, свободные. Что же до тех наций, которые цивилизация научила лишь одному — терпеть любое иго до тех пор, пока угнетатель не посягнет на домашний очаг каждого, оправдывать властителей и извинять рабство, — они созданы для того, чтобы оставаться побежденными. [...] К счастью для русских, они по-прежнему остались народом, который мы именуем варварским, иначе говоря, ими движет инстинкт — подчас благородный, всегда невольный и предполагающий раздумья при выборе средств, но не при рассмотрении цели; я сказала “к счастью для русских” не потому, что намерена восхвалять варварство, но потому, что под этим словом я разумею некую первобытную энергию, которая одна способна заменять нациям удивительную мощь, даруемую свободой».[74] Для г-жи де Сталь констатация наличия у русских «пламенной воли, для которой нет ничего невозможного», была чрезвычайно важной, так как позволяла отыскать в русском национальном характере, как прежде в немецком, качества, которых недостает французам и которые следовало бы им привить. Сильная воля, умение желать — это именно то, чего остро не хватало европейцам романтического поколения, которые, по словам Шатобриана, «жили с полным сердцем в пустом мире и, ничем не насытившись, были уже всем пресыщены».[75] Но, констатируя наличие у русских сильной воли, Сталь не только восхищается, но и удивляется; ведь это противоречит теории, согласно которой подобной страстностью должен был бы обладать народ южный (таков итальянский характер в «Коринне»,[76] чуть позже именно такими — и тоже в противоположность безвольным и рассудочным французам — изображал итальянцев Стендаль). Впрочем, то же самое обстоятельство внушает определенные надежды относительно будущности русской нации; ведь, по мнению Сталь, «первое достоинство нации, начинающей тяготиться правлением самодержавным, есть энергия. Прочие достоинства суть не что иное, как следствия установлений продолжительных, успевших образовать общественное мнение».[77]