Десять лет в изгнании

⁶⁵⁹ Сталь опирается в данном случае не столько на знание фактов, сколько на логику; при этом она продолжает одну из двух традиций оценки религиозной ситуации в России. Европейские путешественники, симпатизировавшие России, охотно отмечали веротерпимость Петра I и Екатерины II, имевшую, впрочем, вполне прагматические мотивы (так, принимая в России иезуитов после того, как их орден был распущен папой Климентом XIV в 1773 г., Екатерина рассчитывала вывести русских католиков из-под влияния римского престола). В «Истории обеих Индий» (кн. 19) Рейналя «веротерпимость в Петербурге» именуется даже «почти безграничной» и распространяющейся на все исповедания, кроме иудейского (Raynal. Т. 10. Р 41). Популярным примером российской веротерпимости для благожелательных наблюдателей служил Невский проспект, именовавшийся «улицей Веротерпимости, где рядом располагаются две греческие церкви, две протестантские, две лютеранские, одна армянская, одна католическая» (Faber. Т. 2. Р. 16; об авторе этой книги см. примеч. 676); ср. высказывание австрийского императора Иосифа, «канонизированное» в позднейшем (1816— 1828) описании П. П. Свиньина (кстати, состоявшего со Сталь в переписке; см.: Дурылин. С. 286): «Вообразите, говорил он [император Иосиф], что пять или шесть человек идут в воскресенье вместе по улице и разговаривают дружески; придя на Невский проспект, они расходятся все на разные стороны [...]. Все они пошли к обедне, но только один из них идет в русскую церковь, другой — в лютеранскую, третий — в реформатскую и так далее: все они были различных вер. Сие согласие между разноверцами не приносит ли отличной чести русскому правительству и характеру россиян?» (Свиньин. С. 26). Напротив, иностранцы, писавшие о России неприязненно, изображали русских православных людьми совершенно нетерпимыми; см., например, у Рюльера противопоставление толерантных поляков нетерпимым русским (Rulhiere. T. 1. Р. 33-37; 76-77). О восприятии православной церкви иностранными мемуаристами см. также: Liechtenhan. Passim.

⁶⁶⁰ Указание на то, что духовная власть в России подчинена светской, было так же традиционно для европейских авторов путевых заметок, как и подчеркивание чрезвычайной набожности русских (см. примеч. 654), и точно так же, в зависимости от убеждений пишущего, могло оцениваться самым противоположным образом — от одобрения действий Петра I, который, упразднив патриаршество и смирив сопротивление невежественных попов, способствовал просвещению страны, до осуждения деспотизма государей, узурпировавших духовную власть (см.: Liechtenhan. Р. 139-171; см. также примеч. 734). Сталь, естественно, почти не касается негативной стороны, хотя сдержанному указанию на отсутствие у православного духовенства морального авторитета соответствовали у ее предшественников весьма резкие пассажи. См., например, в «Путешествии в Сибирь» Шаппа д’Отроша: «Дворяне в России в священники не идут; третьего сословия здесь не существует. Итак, духовное сословие состоит исключительно из простолюдинов или из детей священников, которые зачастую развращены еще сильнее; ни те, ни другие не получают никакого воспитания, отчего духовенство в России отличается исключительным невежеством и распутством» (Chappe. T. 1. Р. 213) или у Рюльера: «Дворяне в священники никогда не шли; духовными особами становились либо крепостные, купившие у своих хозяев право уйти в монастырь, либо сыновья священников, следовавшие по стопам своих отцов» (Rulhière. T. 1. Р. 80).

⁶⁶¹ Фрагмент, основанный на чтении Левека (Levesque-1800. Т. 3. Р. 191): «...подобно грекам и римлянам, русские нанимают публичных плакальщиц, торгующих слезами. Чужестранцы с трудом сохраняют равнодушие, слыша вопросы, которые эти женщины задают покойникам во время этих печальных церемоний: “Зачем ты умер? Разве ты был недостаточно богат, недостаточно одарен милостями князя? Разве жена твоя не красавица? Разве дети твои не подавали великие надежды? Зачем же ты умер?”»; ср. резюме этого пассажа Левека в: Carnets. Р. 482.