Детство в солдатской шинели

— Все в полном порядке, — сказал он Виктору, дежурившему у казармы. — Меня сам товарищ Куприянов принял, тут же самолет послать к нашим распорядился. Статью мою читал в «Ленинском знамени»? Вот так-то, дорогой товарищ часовой! Есть еще новость у меня, можешь поздравить: там, под Кимасозером, прямо перед боем меня приняли в партию.

Много чего порассказал Дешин Виктору вечером, потом повторял и дяде Ване Евстигнееву, и другим, сменившимся с постов.

Вскоре из Березова пришло известие: отряд возвращается домой. Виктор поджидал их далеко за околицей, полдня выглядывал. Наконец-то! Он побежал им навстречу, размахивая пилоткой. Шли они худые, обросшие, молчаливые. Виктор что-то говорил, совал руку приятелям, здоровался, но с ним почти не заговаривали. И он не обижался, понимал: устали, не до него. Но почему не видно Тимофеева, его ребят? Он подбежал к Леше Скокову, стал стягивать с него тощий сидор.

— Где мама?

— Понимаешь, друг, ее ранило. Она там… В Березове ее оставили… Скоро привезут. Кравченко все скажет…

— А где Тимофеев? Где Березин? Ребята мои где?

Леша молчал, а потом нескладно, скороговоркой, запинаясь, кто-то еще сбоку подсказывал ему, рассказал о гибели взвода Тимофеева.

Разгромив на дороге Кочкома — Реболы вражескую группу самокатчиков (велосипедистов), забрав у них ценные документы, оружие, уничтожив два пролета телефонно-телеграфной связи в семь проводов, взвод отошел в лес, но не столь далеко, как было принято по негласным партизанским правилам. Отошли всего на шесть километров. Сильно уставшие в походах, измученные долгим ожиданием в засаде, тимофеевцы устроили привал. Расположились в низине, у озера, что тоже не по правилам. Застигни их противник на горушке, на кряже, они могли бы успешно отразить атаку и выйти из окружения. Был бы маневр, место для круговой обороны. Поисковая группа обозленных финнов — она была раза в четыре больше взвода Тимофеева, — пройдя с овчарками по следу, незаметно окружила их с трех сторон в низине, прижала к озеру. Завязался смертельный бой. Партизаны умирали как герои, стремясь уничтожить как можно больше врагов. Выйти из окружения удалось немногим.

…Летом 1977 года, ровно через 35 лет после гибели взвода Тимофеева, ветераны «Красного онежца» приехали на Ребольскую дорогу к памятнику погибшим партизанам. Памятник тот на обочине дороги воздвигли комсомольцы Онежского тракторного завода. Цветы к обелиску несут Кравченко, Захаров, Червов, Коросов, Минин, Майорихина, Константинов… В суровых глазах слезы. Из чащи леса, где случился тот жаркий, последний бой, доносится неистовое пение птиц. Тишина. И вдруг молодой, высокий паренек, Валерий Михалко — заместитель секретаря комитета комсомола завода, звонким голосом начинает читать свое стихотворение:

Взвод погиб. Не дошли, не допели…Но их помнят — и память жива.Здесь в минуте скорбящей застылиИх товарищи и друзья…

Последним от памятника, от святого этого места, уходил Константинов. Еще раз он перечитал все девятнадцать дорогих фамилий, поклонился и, горбясь, пошел к ожидавшему его автобусу.

…— Мстить им надо, крысам поганым, — закончил свой рассказ Скоков. — Мстить, пока сердце наше молотит в груди. И тебе, Витек, пора свой счет открывать. Ох как пора, — прошептал он и заскрежетал зубами. Больше Скоков ничего не сказал. У входа в казарму к Виктору подошла Оля Майорихина, она обняла его, тихонько заплакала.

Ночью Виктор заступил на пост, утром сменился. Только лег отдыхать, как его разбудил дядя Ваня Хренов, завскладом, они спали с ним в одной комнате на длинных нарах.

— Вставай, браток, в штаб вызывают. Кравченко послал, говорит, дело у него до тебя есть, — сыпал он скороговоркой, отводя глаза.

Виктор подхватился, стал натягивать гимнастерку.

— Да ты не торопись, успеется.

— Разговорчики, дядя Ваня, — засмеялся Виктор. — Командир отряда лично вызывает, не шутка, всего второй раз в жизни…

— Обед у нас нынче знатный будет, — перебил его дядя Ваня. — По случаю возвращения отряда приказано дать лучшие продукты…

Виктор чиркнул зализанной щеткой по носкам ботинок, туго затянул пояс, лихо сдвинул пилотку набекрень, улыбнулся сам себе в зеркало и побежал.

В штабе пахло сладкими трофейными сигаретами и махрой, винтовочным маслом. У стола сидели комиссар Бесперстов, начальник штаба Подругин, секретарь парторганизации Серов. Кравченко, заложив руки за пояс, стоял у раскрытого окна.

— Товарищ командир, боец отряда «Красный онежец» Константинов прибыл по вашему приказанию.

— Садись. Как дела? — громко спросил Кравченко, шагнул вперед, но, мотнув головой, вдруг опять повернулся к окну. Все молчали, слышно было, как трещит махорка в самокрутке у Серова да где-то далеко долго-долго кукушка вещает вечную жизнь.

— Давай, Илья Петрович, я не могу, — хрипло сказал Кравченко, обращаясь к Серову.

— Семнадцатого июля в бою у деревни Лувозеро твоя мама Ольга Федоровна, смелая медсестра нашего отряда…