Девушка с голубой звездой

– Нет! – истошно закричала я. Пуля могла убить не только женщину, но и детей. Я молилась, чтобы она остановилась и поступила так, как велел ей немец.

– Ш-ш-ш, – зашипел на меня мужчина передо мной. Он уронил сигару, и теперь она, раздавленная, тлела на мосту. – Ты ничего не изменишь. Из-за тебя нас всех убьют. – Этот человек беспокоился не о моей безопасности, а о своей собственной. Немецкие репрессии против польской общины были стремительными и жестокими, десятки людей могли убить за единственный акт протеста или неповиновения.

Женщина продолжала бежать к мосту. С детьми в руках она двигалась медленно и неуклюже, как скрывающийся раненый зверь. Раздался выстрел, и несколько человек рядом со мной пригнулись, будто целились в них. Женщина был жива. Был ли это предупредительный выстрел или он на самом деле промахнулся? Толпа вокруг меня стояла молча, загипнотизированная жутким зрелищем. Женщина бежала к мосту. Затем, увидев, что путь впереди прегражден баррикадами и толпой, она повернулась к пролету моста и начала лезть через него. Немец снова прицелился, и по выражению его лица я поняла, на этот раз он не промахнется. Женщина не оглянулась, но без колебаний бросилась с пролета вместе со своими детьми. Толпа разом охнула, раздался тошнотворный глухой удар, когда женщина с детьми рухнули в воду глубиной несколько метров.

На минуту я задумалась, побегут ли за ними немцы и полиция. По-видимому, удовлетворенные тем, что женщина и ее дети погибли при прыжке, немцы развернулись и толпа стала расходиться. Однако баррикады остались, а также несколько сотрудников полиции – они проверяли документы на импровизированном КПП, не позволяя пройти по мосту. Я понимала, что сегодня не увижу Сэди. Даже если я смогла бы перебраться через мост, подходить к решетке будет рискованно. Я понуро побрела домой. Когда я снова пересекла центр города, густые капли дождя полились на брусчатку, наполняя воздух старым, землистым запахом. Пешеходы и покупатели засеменили домой под зонтиками морем качающихся черных грибов. Мои волосы и платье намокли, но я была так потрясена увиденным, что едва заметила. Я представила себе женщину и ее детей, как они прыгают с моста. Погибли ли они при ударе или утонули? Где-то в глубине души я представляла, как они плывут в безопасное место и выходят из реки на свободу на другом берегу. Но правда заключалась в том, что сегодня средь бела дня, женщина только что убила себя и своих детей на моих глазах, чтобы не разлучаться с ними. И я вместе с десятками других людей стояла рядом и наблюдала.

Неудачная поездка к Сэди заняла больше времени, чем я думала, и я вернулась домой только к полудню. Анна-Люсия снова организовала застолье, но на этот воскресный обед собралось меньше народу. В то утро я пропустила завтрак, торопясь к Сэди, и когда я представила себе шведский стол с мясом и сыром, у меня потекли слюнки. Но я скорее съем кусок грязи, чем присоединюсь к ним.

Я попыталась незаметно проскочить через фойе и подняться в свою комнату, чтобы переодеться в сухое. Но когда я подошла к лестнице, из туалета вышел немецкий офицер и встал на пути.

– Джень добры, фройляйн, – поприветствовал он меня на неуклюжей смеси польского и немецкого. Я узнала в нем оберфюрера Мауста.

Это был высокопоставленный полковник СС, недавно прибывший в Краков, я слышала, как Анна-Люсия рассказывала о нем своей подруге несколько недель назад. Привлеченная его властью и влиянием, она быстро завоевала его расположение, и он стал ее постоянным спутником. Он был не только на обедах и званых ужинах – прошлой ночью, когда я вернулась домой, застолье Анны-Люсии завершилось, но один гость остался. Я слышала, как он поднялся за ней по лестнице в ее спальню. Он сболтнул что-то вульгарное и льстивое, и мачеха хихикнула смешком, неуместным для женщины в ее возрасте. Мне стало противно. Одно дело развлекать немцев, совсем другое – спать с ними в постели, которую делила с моим отцом. Я никогда не презирала ее так сильно, как тогда. В то утро, проходя мимо спальни Анны-Люсии, я услышала из коридора два храпа: ее – тяжелый и булькающий и другой – здоровый и глубокий.

Ее новый поклонник. Я разглядывала этого зверя. Он выглядел так же, как и остальные, с толстой шеей и румяными щеками, разве что был выше, с брюшком и руками, напоминающими медвежьи лапы. Теперь он смотрел на меня сверху вниз, словно змея, готовая проглотить мышь.

Прежде чем я успела ответить, из столовой выплыла Анна-Люсия.

– Фриц, а я тебя потеряла… – Увидев, что он разговаривает со мной, она остановилась и нахмурилась. – Элла, что ты здесь делаешь? – спросила она, будто я забрела с улицы, а не зашла в собственный дом. Ее платье, из Милана, сшитое по последней моде, слишком узко сидело на ее плотной фигуре. Жемчужины, принадлежавшие моей матери, натянулись на ее шее.

– У тебя очаровательная дочь, – ответил немец. – Ты никогда о ней не рассказывала.