Девушка с голубой звездой

Однажды воскресным утром я слушала в костеле Станислава Костки над канализацией, как голоса возносились в молитве. Священник произносил нараспев уже знакомую мессу, а прихожане, которых, казалось, с каждой неделей становилось все больше, отвечали. Хотя у меня не было наручных и обычных часов, по той части мессы, которую они пели, я могла сказать, что была четверть одиннадцатого, время встречи с Эллой. Мое предвкушение росло, и я подавляла его, стараясь не слишком обнадеживать себя. Элла обещала приходить каждое воскресенье, и в основном она приходила, но за шесть недель с начала нашей встречи было несколько воскресений, когда она не появлялась.

– Я пойду за водой, – объявила я, когда по моим расчетам было почти одиннадцать.

Мама указала на полный кувшин:

– Сол уже сходил. Воды достаточно.

Я оглядела комнату, надеясь найти какой-нибудь мусор, который нужно выбросить. И ничего не нашла.

– Тогда я пойду прогуляюсь, – сказала я, ожидая, маминого возражения. Она промолчала. Я взглянула в ее лицо, гадая, не заподозрила ли она чего-нибудь. Первые несколько недель после того, как я пообещала не ходить к Элле, она хищной птицей следила за мной. Но сейчас она выглядела рассеянной, уставшей от своего растущего живота и борьбы за нашу жизнь в канализации. Она не возразила, когда я поспешно вышла из комнаты. Из-за разговора с мамой я опоздала на несколько минут и, подходя к решетке, надеялась, что Элла меня дождалась.

– Дура! – прошипел позади меня голос, как только я подошла к решетке. Я обернулась и увидела Баббе Розенберг, которая наверняка видела, как я вышла из комнаты и проследила за мной. Или, возможно, она просто бесцельно бродила по туннелю. В последнее время она вела себя растерянно и постоянно бродила. Сол не раз уходил за ней, когда ночью она покидала комнату, и приводил обратно. Он часто лежал рядом с ней, обнимая ее во сне, чтобы она не заблудилась и, как мой отец, не упала в канализационную реку и не утонула. – Из-за тебя нас всех убьют, – произнесла она. Интересно, видела ли она раньше, как я разговаривала с Эллой, или ей рассказал Сол. – Подойдешь еще раз к решетке, и я тебя вышвырну. – Я сомневалась, сможет ли она лично сделать это, и даже в том, что она имела в виду. Но выяснять мне не хотелось.

– Хватит, – грубо ответила я. Если бы моя мать услышала меня, она бы упала замертво от моей грубости. Но я просто не могла больше это терпеть.

Баббе пробормотала что-то невнятное. Я надеялась, что она вернется в комнату. Она слонялась по туннелю и до сих пор что-то бубнила сама себе. Поэтому я осталась в тени недалеко от решетки, не смея ее ослушаться. Мне не хотелось, чтобы она устраивала сцены и в панике рассказывала остальным о моих встречах. Я представила, как Элла ждет меня наверху на улице.

Когда старуха наконец ушла, я бросилась к решетке.

– Ау? – тихо позвала я. Эллу я не видела. Я гадала, там ли она или уже ушла, потому что я задержалась, или совсем не приходила. Это казалось мне маловероятным – Элла всегда была такой отзывчивой и доброй.

Улица наверху была непривычно тихой, я никого не видела. Вдалеке я услышала протяжный и низкий вой полицейской сирены. Что-то случилось, мне стало не по себе. Ждать дольше было рискованно.

Затем пошел ливень, тяжелые капли сочились сквозь решетку и собирались в лужи на без того уже мокрой канализационной земле. Я уныло поплелась назад.

В комнате у входа появилась мама.

– О, слава Богу, – прошептала она. Ее лицо было мрачнее обычного. Может быть, Баббе сказала ей, что я иду к решетке. – Я как раз собиралась попросить Сола поискать тебя. Нужно идти сейчас же.

– В чем дело? – Мама не ответила, но повела меня обратно в комнату. Она вздернула подбородок. Голоса прихожан смолкли, но послышался другой шум, громкий, зловещий, скрежет открывающихся и закрывающихся дверей, мужские голоса, говорящие на немецком.

– Они ищут евреев, – зловеще прошептал пан Розенберг с другого конца комнаты.

Само собой, я уже не в первый раз слышала о таких вещах. Тем не менее от осознания, что они искали евреев вблизи нашего укрытия, моя паника усилилась.

– Они ищут нас? – спросила я.

Мама помотала головой.

– Они ищут беглых евреев, тех, что прячутся в домах и на улицах. О канализации они не знают, по крайней мере пока. – Она притянула меня к себе, и мы сели на нашу кровать. С другого конца комнаты глаза Сола встретились с моими, выражая одновременно и тревогу, и тепло. За те недели, что прошли с тех пор, как он узнал страшную новость о своем брате и Шифре, мы сблизились. Совместная жизнь в таком тесном помещении тоже способствовала привязанности. Я видела, как он ел и спал, могла по выражению лица определить, злится ли он, тревожится или тоскует.

Мама обняла меня, и мы постарались сидеть как можно тише. Но это все равно было бессмысленно. Если немцы обыщут туннели и обнаружат комнату, нам уже не спрятаться. Мы должны уйти, подумала я уже не в первый раз. Лучше уйти, чем сидеть в комнате как загнанные звери. Но без Павла мы не могли выйти отсюда.