Дядюшка-флейтист

— Фу, такого грязного урода! Я бы ни за что к нему и близко не подошла! — выкрикнула, расхохотавшись, Соня Малкова.

Бледная, дрожащая, сжав кулаки, бросилась Наташа на товарок…

— Вы все злые, злые, отвратительные, гадкие! Вы хуже всех на свете! Вы не смеете моего дядю обижать!.. Я скажу про вас Зое Петровне, начальнице! Злые девчонки!.. — исступленно, не помня себя, кричала Наташа. A потом, громко зарыдав, бросилась на постель.

— Она помешалась, девицы… Петрова, ты не смей толкаться! Мы на тебя пожалуемся! Ты помешалась с твоим монахом!..

— Смотрите, девицы, она уронила свой пакет с гостинцами.

— А что там? Ой, всего-то одна сухая булка… Вот так гостинец принес ей дядюшка-монах!.. — рассмеялась Малкова.

— Не смейте трогать мою булку! Злые, противные, мерзкие! Я вас ненавижу… И все вас будут ненавидеть! — вся красная, с мокрым от слез лицом, закричала Наташа, вскакивая и вырывая у девочек булку.

Казалось, сейчас она бросится драться… Но девочка снова упала на кровать и все еще плакала, когда позвонили к обеду и в дверях показалась наставница.

— Что с Петровой? — указала она на рыдающую Наташу.

— Мы стали спрашивать, что за монах у нее был, а она закричала, заплакала… Она такая сердитая… — оправдывались хитрые девочки.

Наташа не возражала, но продолжала плакать — горько, отчаянно, судорожно. За что они отравили ее радость? Что она им сделала? Злые девочки задели ее самое святое, чистое чувство и заставили страдать маленькое обиженное сердце.

— Не плачь, Петрова, успокойся! Отчего ты так часто плачешь? Это нехорошо! Идите скорее обедать, — сказала детям наставница.

И воспитанницы, как ни в чем не бывало, пошли обедать. Казалось бы, как могли они спокойно есть, причинив товарке незаслуженную обиду?

Но девочки бывают разные…

* * *

Безрадостно текла жизнь Наташи в приюте. Способностями она не отличалась, учиться ей было трудно; она ничем не выделялась среди других воспитанниц. Она дичилась, всех называла на «вы», всегда была грустной и молчаливой.

У некоторых девочек появилось новое развлечение — дразнить Наташу. Это было особенно весело, потому что она остро реагировала на насмешки, волновалась и сердилась. Соня Малкова научилась очень смешно представлять монаха. При каждом удобном случае она ходила, волоча ногу, скривив голову набок, уморительно раскланивалась и гримасничала. Подруги смеялись, часто и другие давали подобные «представления». Эти злые шутки больно отзывались в сердце одинокой девочки, но она больше не бросалась на подруг, не кричала; она молчала, затаив обиду. Когда Наташа видела, что начинаются насмешки над ее дядей, она старалась скрыться или низко опускала голову. Ей казалось, что она одна на свете, всем чужая, нелюбимая; ей было горько и больно.

Случалось, впрочем, что добрая и справедливая Верочка Тимофеева подходила к Наташе, обнимала ее и нежно прижимала к себе. Как радостно забьется, бывало, сердечко девочки, какими благодарными, счастливыми глазами посмотрит Наташа на свою защитницу! При Верочке не смели обижать Наташу — она всегда вступалась за обиженных. Но Верочка было добра и ласкова одинаково со всеми в приюте, она ни для кого не делала исключений и всем бывало с ней хорошо. Наташа очень любила Верочку, но не решалась, не смела подходить к ней. Другие — живые, смелые девочки — всегда успевали завладеть вниманием старшей подруги — обнимут, целуют и никого к ней не подпускают. Милая и добрая девушка иногда пыталась выведать, что таится на уме и в сердце забитой девочки, смотревшей, как затравленный зверек.

— Наташа, отчего ты не поиграешь с другими, не посмеешься? — спросит, бывало, Верочка, обняв девочку.

— Так… — ответит та и глубоко-глубоко вздохнет.

— Ты все скучаешь? О чем ты всегда думаешь?

Девочка вздохнет еще тяжелее и скажет:

— Я ни о чем не думаю… Так…

И все Верины попытки разбивались о молчание Наташи…

Одни воскресенья светили Наташе яркими огоньками. Несмотря на насмешки, на обиды, она вставала в воскресенье с единственной радостной мыслью: «Сегодня дядя Коля придет!»

И он приходил — жалкий, продрогший, бедно одетый…

Наташа уже не бросалась навстречу дяде, как в первый его приход, хотя в глубине души она ликовала и рвалась к нему. Как и другие девочки, она степенно шла через весь зал и садилась около дяди, застенчиво оглядываясь и краснея, — она не решалась, как раньше, приласкаться к нему и даже взять его за руку.

— Наташечка, милая, что ты все какая-то невеселая? — спросил ее однажды Николай Васильевич.

— Нет… Ничего… Я веселая, дядя Коля.

— Что же ты как будто и не рада мне?

— Что вы, дядя Коля… Я рада, очень рада, — тихо ответила девочка.

— Может, у тебя какое-нибудь горе на душе?

— Нет, дядя Коля.

— Или тебя обидели?

— Здесь некоторые девочки часто всех обижают… Вон, Соня Малкова такая сердитая.

— Ты не разговаривай с ней, Наташечка…

— Я и не говорю. Она сама всех задевает.

— Я тебе, Наташечка, сегодня халвы принес… Лавочник уверял, что вкусная-превкусная… Смотри-ка…