Дизайн детства. Игрушки и материальная культура детства с 1700 года до наших дней

Одно из эстетических платьев, нарисованных Крейном для статьи в Aglaia, повторяет костюм «величавых лилий» «Праздника Флоры» (ил. 5.1). Линии платья переплетаются на груди, и ткань устремляется вниз узкими складками, напоминающими каннелюры колонн. По словам Крейна, это «естественный, простой, красивый и пристойный» стиль[346].

Ил. 5.3. Уолтер Крейн. «Виды художественного платья» из книги «Идеалы в искусстве»

Лилии своим видом напоминают античные статуи, причем платье правой украшено сзади ниспадающей до пола складкой Ватто[347], что тоже свидетельствует об эстетическом стиле. В отличие от большинства эстетических платьев у лилий отсутствуют пышные рукава в средневековом духе, которые появились в прерафаэлитских кругах еще в середине XIX века. Однако в наряде «румяной» Розы несколькими страницами ранее пышные рукава на месте. Другие персонажи «Праздника Флоры», например «пылающий» подсолнух (занимавший заметное место в образном ряду эстетов), отличаются большей декоративностью.

Единственное исключение из тщательно продуманного показа моды эстетов — костюм Хризантемы. Тут мы снова видим затянутую талию, корсет и широкую юбку. В тексте хризантема названа «затвердевшей от золота». Описание вполне подходит, если учесть, что название хризантемы произошло от греческого слова «золото», а плотно сжатые лепестки этого цветка придают ему «затвердевший» вид. Но кроме того, словосочетание «затвердевшая от золота» подразумевает еще и просто негативное суждение, напоминая о жесткой моде, с которой боролись эстеты, и пример которой мы видим на иллюстрации. Скажем больше: описание намекает на то, что на подобный наряд повлияли «великие божества» современности — богатство и торговля, которые Крейн полагал вредными для искусства и человечества[348]. «Жесткая» хризантема разрывает процессию эстетических персонажей, и это наводит на мысль о том, что символика повествования, возможно, имеет дополнительные значения.

Если посмотреть на историю «Праздника Флоры» сквозь призму политических предпочтений Крейна, то она оказывается более сложной — во многом из-за сходства со сказкой о Спящей Красавице. По мнению исследовательниц Морны О’Нил и Андреа Уолк-Рейнджер, эстеты позаимствовали сюжет сказки о Спящей Красавице в качестве аллегории современного им индустриального мира. Согласно этой образной логике, Спящая Красавица представляла абстрактную категорию красоты[349]. Такая аллегория выражала надежду на то, что торговля и развитие промышленности не уничтожили красоту, а лишь усыпили ее, и, приложив усердие и заботу, мы в силах ее возродить.

Эта тема особенно явно прослеживается в театральной постановке «Пробуждение красавицы, маскарад Зимы и Весны». Постановка состоялась в Гильдии работников искусства под руководством Крейна и его коллег в 1899 году, через десять лет после выхода в печать «Праздника Флоры». Основной сюжет «Пробуждения красавицы» почти идентичен «Празднику Флоры»: зима подходит к концу и все вновь просыпается ото сна, только на этот раз всю зиму проспала не Флора, а Фэримонд[350], которая является Духом всех прекрасных вещей. В отсутствие Фэримонд демоны промышленности и торговли с говорящими именами Обывателюс, Невежус и Проклятус[351] истязают Лондон. Но когда Фэримонд наконец разбужена поцелуем, красота торжествует и появляются пять пар существ, символизирующих пять чувств[352].

Ил. 5.4. Уолтер Крейн. Танец пяти органов чувств в пьесе «Пробуждение красавицы, маскарад Зимы и Весны»

В напечатанном варианте текста маскарада можно найти иллюстрации костюмов этих пар (ил. 5.4).