Дневник Евы Хейман

Получила я от тебя, через Америку, весточку и посылку. Голодаем мы ужасно. Твоя посылка прямо от голодной смерти спасла нас, меня и мою старую мать, потому что мы обе совсем ослабели. Матери моей, ты ведь знаешь, вот-вот будет восемьдесят, из восьмерых детей рядом с ней одна только я. Война и нашу семью разбросала, братья и сестры мои, не по своей воле, а принужденные обстоятельствами, оставили нашу бедную старую мать одну. Проклятая война эта, которую обрушил на нас бесноватый Гитлер, сильнее всего подкосила нас, беспомощных пожилых женщин. Мы не только голодаем, но еще и мерзнем. Материной пенсии ни на что не хватает, а я, если и удается найти работу, не могу заработать столько, чтобы обеспечить нас хотя бы питанием. Только спекулянты жируют, у них-то на все хватает. Ты только не думай, что меня это сейчас волнует, просто не могу смотреть, как страдает моя мать, а если человек не ест досыта, он быстро превращается в животное. Может быть, и я животным уже становлюсь? Да что «может быть», так и есть, потому что Ева умерла, а я стою в очереди за хлебом! Что же это, если не животное существование? Какое еще горе может меня постичь, если я пережила такое! Как выясняется из твоего письма, с 17 октября прошлого года Евы нет в живых. А если еще представить, какой смертью она умерла! Я ведь все время дрожала от страха за вас, с тех самых пор, как немцы в 1944 году пришли сюда. Когда твой муж был на фронте, ты часто вспоминала слова Гете: «Между отчаяньем и надеждой», – вот и я металась между отчаянием и надеждой. И лишь сейчас я до конца осознала ужасную правду! Что тебе написать? Ты знаешь, с 1913 года вы – моя настоящая семья, за долгие-долгие годы я разве что несколько недель провела со своей родней. Чем была для меня семья Рац, кем была для меня ты, ты и так знаешь. Как знаешь и то – ведь ты сама пишешь об этом, – что Ева была мне как родная. И это, Агика, чистая правда!