Дни. Россия в революции 1917

Замершую – черную, как демиевская грязь, – темноту вдруг прорезает желтый хрипло-резкий звук трубного сигнала: «Слушайте все»… Сигнал звучит зловеще, но вместе с тем внушительно, торжественно.

После его резкого четырехстонья опять наступает мертвая черная тишина. И тогда наконец из темноты раздается голос. Великолепный голос и на чистейшем киевско-демиевском диалекте. Но боже мой, что он говорит:

– Стрелять хатишь?.. Стреляй… Стреляй… Я с портретом государа моего на груди стою, а ты стрелять хатишь?.. А генерала знаешь… Я министру самому на тебя жалобу подам… Стреляй, стреляй…

Я не стал дожидаться продолжений.

– Взвод, вперед!

* * *

Они облепили нас, как пчелы матку.

– Господи, ваше благородие… Уж как мы боялись… Целый день говорят, что жиды придут – десять тысяч… Вот мы подумали: уже идут… А это вы… господи, вот же не познали…

– Чего же вы тут собрались все?

– А так, ваше благородие, порешили, что так же нельзя даться… Вот собрались все вместе, чтобы друг другу помощь подать… Один до одного жмется… Все равно не спим… боимся…

В задних рядах ясно слышу тот самый голос, который читал мне только что ектенью[5] с «портретом моего государà на груди». Через несколько времени он попадает в орбиту моей руки. Я схватываю его за шиворот.

– Это ты на меня хотел министру жаловаться?..

– Я…

– А где же портрет?..

– А вот…

Действительно, держит в руках портрет из календаря.

– Будешь жаловаться?.

– Да нет… Ето я… так…

– То-то – так.

Кругом хохочут… Я приказываю разойтись по домам, объясняю им, что все это вздор. Расходятся…

* * *

Приходит приказание от ротного командира: «Пришла смена, можно вести людей на отдых».

Идем по совершенно черным, но успокоившимся улицам. Единственный огонь в полицейском участке. Захожу на всякий случай.

– Вижу того полковника, который тогда меня подарил презрительным взглядом за то, что я не мог ему сообщить ничего о голосеевском лесе. Я не удержался:

– Разрешите спросить, господин полковник. Как в голосеевском лесу?

Он посмотрел на меня, понял и улыбнулся. – Неприятель обнаружен не был…

* * *

Вот дом для отдыха. Во дворе нас встречает еврейская семья, которая не знает, как забежать и что сделать, чтобы нам угодить. Это понятно: наше присутствие обеспечивает им безопасность.

– Господин солдат, вот сюда, сюда пожалуйте. Они ведут моего унтер-офицера куда-то, и я слышу его голос, который бурчит из темноты:

– Вчера был «москаль паршивый», а сегодня «гашпадин солдат»… Эх вы!..

* * *

Нам, офицерам, хозяева отвели свою спальню. Устали мы сверхъестественно. Раздеваться нельзя, потому что бог знает что может случиться. Но надо же отдохнуть. Дразнят «великолепные постели» с красными атласными стегаными одеялами. Ротный говорит:

– Ну куда же мы тут ляжем?.. Вот с этакими сапожищами на такое одеяло…

Но хозяйка возмущается: – Что вы, ваше благородие. Как же, вы устали! Ложитесь, отдыхайте себе на здоровьечко. Ведь это же в ваше полное распоряжение…

* * *

Мы ложимся и отдыхаем среди «еврейских шелков». Так кончается для меня второй день «конституции»…

Третий день «конституции»

Уже давно мы так сидели вдвоем. Это было в один из послепогромных дней. Там же, на Демиевке – в одном из домов.

Я читал книгу, подобравшись ближе к печке. Изредка похлебывал чай. А он сидел в углу на неудобном стуле, сгорбившись – неподвижно. Он внимательно смотрел вниз в другой угол – напротив. Я думал, что он следит за мышью, которая там шуршала обоями. Это был старик еврей, седой, худой, с длинной бородой. Мы не обращали друг на друга никакого внимания и сидели так, может быть, часа два. Печка приятно трещала, в окно понемножку входили голубоватые сумерки.

Караул помещался внизу. А мне отвели помещение здесь – в комнате, которая служила и столовой, и гостиной в этой еврейской семье. Старик этот был хозяин.

Наш батальон в это время охранял Демиевку и каждые сутки выставлял караул. Мы помещались в разных домах, где придется. В противоположность дням допогромным, каждый еврейский дом добивался, чтобы караул поставили у него. Принимали всегда в высшей степени радушно, но я старался держаться «гаidе»[6]. В качестве войск мы обязаны были сохранять «нейтралитет» и, спасая евреев, держаться так, чтобы русское население не имело бы поводов выдумывать всякие гадости вроде: «Жиды купили офицеров».

Поэтому я читал, не заговаривая с хозяином. Он молчал, этот старик, и о чем-то думал. И вдруг неожиданно разразился…

– Ваше благородие… сколько их может быть?

– Кого?

– Этих сволочей, этих мальчишек паршивых…

– Каких мальчишек?

– Таких, что бомбы бросают… Десять тысяч их есть?

Я посмотрел на него с любопытством.

– Нет… конечно, нет…

– Ну так что же!.. Так на что же министры смотрят… Отчего же их не вывешать всех!..

Он тряс перед собой своими худыми руками. Мне показалось, что он искренен, этот старик.

– А отчего вы сами, евреи – старшие, не удержите их? Ведь вы же знаете, сколько ваших там?