Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Мой отец пишет, что к концу того дня из гетто выгнали около шести тысяч евреев. Всего за один день нацисты отправили в последний путь почти половину евреев нашего города.

Мы были лишь звеном многоходовой операции «Рейнхард», детища больного сознания Генриха Гиммлера, начальника СС, и прочих партийных лидеров, спланировавших Холокост как прочное здание на века. Операция «Рейнхард» задумывалась с целью физического уничтожения всех до единого евреев, живших в оккупированной Польше. В конечном итоге на счету именно этого проекта убийство примерно двух миллионов детей, женщин и мужчин, большинство из которых были польскими евреями.

Логистика операции «Рейнхард» была пугающе ясна. Слишком старые, больные или слабые евреи расстреливались еще в гетто или по пути на станцию. Их ликвидировали потому, что бесперебойная работа концентрационных лагерей уничтожения напрямую зависела от того, могли ли жертвы самостоятельно дойти от платформы до газовых камер. Те, кто не мог этого сделать, погибали немедленно. Ordnung muss sein — порядок прежде всего. Немецкая практичность и внимательность к деталям в самом бесчеловечном их проявлении.

Тот первый этап отбора, вычеркнувший изо всех списков моих двоюродных сестер, их родителей и большую часть семьи моей матери, был лишь страшным предвестником предыдущих. Немцы продолжали сокращать число людей, которые могли бы сойти за полезных работников. В книге Изкор мой отец упоминает по крайней мере о еще двух этапах селекции. Первый состоялся в тот Шаббат, 31 октября. Папа пишет, что даже те, у кого были рабочие документы, некоторое время еще задержались на фабрике, но затем все равно отправились на больничный двор, на один из нескольких промежуточных пунктов перед газовой камерой.

Каким-то образом мы с мамой, женщина и четырехлетний ребенок, пережили этот процесс. Время затуманило мою память, и я не помню собственного пребывания на фабрике. Так что свидетельство моего отца в книге Изкор является наиболее точным свидетельством того, что произошло. Он воссоздает образы, которые я не смогла бы даже попробовать передать. «На следующий день в бесконечной череде зверств наступило затишье», — замечает он, а затем продолжает повествование: «Убийцы, несомненно, устали после ночи кровопролития. Может быть, кто-то сходил в церковь, чтобы помолиться о помощи в правом деле рук своих? Вряд ли… Скорее, они пошли в гостиницу, чтобы напиться и набраться сил для следующего дня. Тем не менее охрана вокруг заборов из колючей проволоки была усилена во избежание побегов оставшихся».

Здесь я совершенно уверена, что мой отец имеет в виду самого себя. Одной из главных обязанностей еврейского надзирателя была охрана территории гетто по периметру, предотвращение побега интернированных. Нацисты использовали евреев, чтобы дистанцироваться от своих жертв и облегчить себе жизнь. Если мой отец действительно был вынужден стоять на страже у забора из колючей проволоки, окружавшего оставшихся евреев гетто, я могу только представить, какие душевные муки он испытывал. Должно быть, каждую секунду он полз по этическому и моральному минному полю. Не представляю, как ему удавалось выходить из подобного двойственного положения, когда работа надзирателя, с одной стороны, вероятно, позволяла выжить его ближайшим родственникам, в то же время предусматривала регулярное сопровождение своих друзей, соседей и других членов семьи навстречу смерти…

«Напряжение и ужас, в которые были погружены оставшиеся в тот день в гетто люди, не поддаются описанию», — пишет мой отец. — «Тем не менее они все еще надеялись, что дух зла стихнет и им позволят остаться в живых».

Но все эти надежды развеялись во вторник, 2 ноября 1942 года, когда события предыдущей субботы повторились с «еще большей жестокостью и рвением». Вот что пишет мой отец:

«С дикими воплями эти звери, готовые убивать, начали выгонять всех евреев из помещений на утренний холод начинающейся зимы. Немощные старики, мужчины, женщины и дети были выстроены рядами. Страшно было смотреть на 4–5-летних детей, разлученных со своими родителями, одиноко стоявших лицом к лицу со своими убийцами. Напуганные малыши колонной шли по больничному двору к своей неминуемой смерти».

Именно тогда произошел второй этап отбора:

«Немцы проверили уже выданные евреям разрешения на работу, а затем решили, кто останется в гетто, а кто будет депортирован. И снова жен разлучили с мужьями, а детей — со своими родителями. Каждая группа стояла особняком, и горе тому, кто пытался перебежать в другую группу. Удары прикладом винтовки по голове отбивали всякое желание попробовать еще раз».

Поскольку в то время я была очень мала, я не смогу воспроизвести точную последовательность событий, не смогу с уверенностью сказать, произошло ли то, что случилось со мной на церковном дворе, 31 октября или 2 ноября, но, когда бы это ни было, происходящее запечатлелось в моей памяти.