Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Каким-то образом отец узнал, что его отправляют в Дахау. Но сначала ему нужно было сделать татуировку в Освенциме — без нее в Дахау, где бы и чем бы он ни был, не отправляли. Осознать всю чудовищность того, что говорила мама, казалось невозможным.

Удары судьбы продолжали сыпаться на нас.

— Лучшего папиного друга в пути задушил обезумевший человек, представляешь? Но ты не волнуйся, папа в безопасности. Он любит тебя и посылает тебе воздушные поцелуи.

Она говорила о Аароне Гринспене, который жил в одном квартале от нас в Томашув-Мазовецки. Он был не единственным человеком, убитым в вагоне, где везли отца. Несколько других мужчин погибли в массовой драке, которая произошла во время переезда. В вагоне не было немцев, которые могли бы вмешаться, и поэтому ничто не могло помешать одним мужчинам наброситься на своих врагов, кого-то, кто обидел их в Стараховице. Межличностные конфликты соперничающих группировок освещаются в книге историка Кристофера Браунинга «Вспоминая о выживании».

В папе не было ни капли жестокости. Он заболел после отъезда из Стараховице: мама сказала, что его голова и тело были покрыты фурункулами и что он выглядел ужасно.

По всей вероятности, он подхватил инфекцию, которая обострилась на фоне стресса и антисанитарных нечеловеческих условий в вагоне для перевозки скота.

С папой исчезли последние остатки уверенности и надежды. Он всегда присутствовал в моей жизни. Он всегда возвращался в конце дня, каким бы плохим ни был день. И теперь эта стабильность испарилась. Я утешала себя мыслью, что, по крайней мере, он был жив, а я была с мамой.

И тут мама снова удивила меня.

— Раздевайся, — сказала она.

— Раздеваться?

— Да, давай, снимай одежду.

— А зачем же, мама? — спросила я.

— Они проверяют нас на наличие уродств или болезней. Если на теле окажутся повреждения, вот что произойдет с нами, — сказала она, указывая на дым, вырывающийся из трубы крематория.

Я не совсем поняла, что она имела в виду, но тон, каким мама сказала мне это, прозвучал достаточно зловеще, и я повиновалась. Мы сняли с себя испачканную одежду прямо рядом с поездом. Меня окружали десятки худых, бледных, обнаженных женщин, безуспешно пытающихся защитить свою наготу от взглядов ухмыляющихся, злобных нацистов.

— Как я выгляжу? — спросила я, совершая пируэт голышом на платформе рядом с вагоном для перевозки скота.

— Ты прекрасно выглядишь. Идеально, — ответила мама.

— А ты, мама? — спросила я.

Проработав более девяти месяцев на военном заводе от рассвета до заката, мама стала призрачно-белой. За все это время она почти не видела солнца. Цвет ее лица был явно нездоровым.

— Я тоже в порядке, — неубедительно сказала она.

Мама начала хлопать себя по щекам, чтобы придать своей бледности малиновый оттенок и попытаться пройти проверку на неизбежном медицинском отборе. Очень важно было выглядеть достаточно здоровой, чтобы работать. Болезненный внешний вид означал мгновенную смерть. У других женщин были похожие мысли, и они все пытались привести в порядок свою кожу.

Внезапно взгляд мой упал на двух женщин, которые тоже увидели дым, исходивший из печей, и бросились бежать, совершенно голые. Какой-то немец закричал во весь голос.

— Halt. Oder wir schießen[12].

Женщины продолжали бежать. Раздалась автоматная очередь, и они упали, как тряпичные куклы. Я была в ужасе. Эти бедные женщины точно знали, что такое дымоходы. Они последовали своим первобытным инстинктам и попробовали спастись, хотя это было бесполезно. Теперь, все эти годы спустя, я утешаюсь тем, что женщины погибли мгновенно. Если бы они попали в газовую камеру, им потребовалось бы примерно десять минут, чтобы задохнуться. Десять минут ужаса и агонии, в судорожных и безуспешных попытках вдохнуть.

Таким вышло мое первое знакомство с Биркенау. При этом нацисты-мужчины в униформе, проходившие среди обнаженных женщин, никак не отреагировали на стрельбу. Для них это был просто еще одна мелочь в преддверии массовых убийств.

Мама в последний раз хлопнула себя по щекам. Немцы тщательно проверяли тело и волосы каждого человека. Агрессивные осмотры, пренебрегающие всяким понятием об интимности, приводили женщин в самые расстроенные чувства.

— Они ищут оружие, — прошептала мама. — Здесь даже заколка для волос может стать оружием.

Мужчины добрались до нас. После неприятной проверки нас утвердили, но чемодан отобрали. Последняя ценность, связывающая нас с этим миром, исчезла вместе с этим чемоданчиком: наши фотографии. Последние мгновения счастья, запечатленные на бумаге, — пропали. Теперь у нас буквально не осталось ничего, кроме наших воспоминаний.

Нас отправили в здание рядом с железнодорожными путями, где нам выдали одежду. Мне вручили длинное серое хлопчатобумажное платье-сорочку, доходившее почти до лодыжек. Обувь, которую мне дали взамен конфискованной, была неудобной, но, по крайней мере, мы больше не были голыми.