Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Наш распорядок дня редко менялся. Жизнь представляла собой размытое пятно из одних и тех же бессмысленных действий: сон, пробуждение, туалет, пища, перекличка и все сначала. Удивительно, к чему только не способен привыкнуть человек, сколько трудностей он может вынести. Разные мелочи считались там роскошью: лишний кусок хлеба может значительно улучшить весь день; неожиданная улыбка избавит от страданий на час или даже больше. Таков теперь был мой мир, и я приняла его вместе с его всепроникающим зловонием сожженной в крематориях плоти. Я даже привыкла к этому.

Вонь отхожего места было труднее вынести. Однажды я оказалась на грани срыва. Я побежала к уборной и запрыгнула на деревянную платформу. Я так спешила, что не рассчитала свой прыжок, и из-за своего малого размера проскользнула назад через дыру и упала прямо в жижу. Унизительность и вонь были достаточно ужасны сами по себе, но хуже всего было то, что я не могла выбраться. Я застряла по колено в окружении визжащих крыс, плавающих в отходах жизнедеятельности. Мои крики привлекли внимание мамы, которая всегда была поблизости, — она испугалась. На помощь пришли другие женщины. Казалось, я болталась под деревянной доской целую вечность. После нескольких попыток женщинам удалось подхватить меня за плечи и оттащить в безопасное место. Мама поливала меня из шланга, но без мыла запах оставался на мне еще несколько дней. Это было ужасно.

Вскоре после того погружения в канализацию меня начало тошнить. Многомесячное гнилье, очевидно, было полно всевозможных бактерий и микробов. Однажды, проснувшись утром, я в ужасе поняла, что ничего не вижу. Затвердевшая корка гноя склеила мои ресницы — еле-еле мне удалось разлепить один глаз.

Затем, пару дней спустя, я проснулась с горевшим огнем горлом — оно было очень сухим и опухшим. Мои зубы, казалось, были прикручены друг к другу, а челюсть сомкнулась намертво, даже съесть ничего не получалось. Мне было очень страшно. В свои несчастные пять лет мне хватало опыта понимать, что больных людей убивают. Я была так напугана, что даже маме не сказала. Я боялась, что кто-нибудь подслушает наш разговор, и я исчезну. Мои глаза снова слиплись от гноя, и я держалась за койки, пытаясь передвигаться.

Мама вскоре заметила, что я нездорова, но впервые в своей жизни она не смогла повлиять на то, что произошло со мной дальше. Все вышло из-под ее контроля, когда другие женщины в бараке тоже поняли, что я больна. Все они были ослаблены, вполне оправданно боялись заражения, и меня забрали.

Глава 12. Сама по себе

Концентрационный лагерь Биркенау, оккупированная немцами Южная Польша

АВГУСТ 1944 ГОДА / МНЕ ПОЧТИ 6 ЛЕТ

Проснувшись, я понятия не имела, где нахожусь. Я все еще ощущала свое тело, могла видеть и слышать, уже хорошо, но чувствовала себя странно: было тепло и удобно. Я лежала одна на односпальной кровати. В последний раз, когда я была в сознании, я не могла открыть веки, но теперь они двигались свободно — такое облегчение. И то ужасное чувство, что у меня свело челюсти, тоже прошло.

— Ну вот ты и проснулась наконец, — произнес ласковый женский голос.

— Где я?

— Ты в лазарете. Ты была очень больна. Но теперь ты идешь на поправку.

— А мама?

— Она недалеко отсюда. Тебе придется какое-то время полежать в постели, пока к тебе не вернутся силы.

Не знаю, как долго я была без сознания, может быть, несколько дней, а может, и неделю или больше, но теперь пик заболевания остался позади. Я заболела скарлатиной и дифтерией одновременно. И та и другая были довольно распространенными детскими недугами в первой половине прошлого века. Скарлатина заразна, провоцируется бактериями и вызывает высокую температуру и боль в горле. Дифтерия также вызывается бактериями. Она поражает дыхательную систему, эту болезнь прозвали «ангелом-душителем», потому что в худших случаях она делает именно это — душит ребенка до смерти.

Мне вдвойне повезло остаться в живых: я пережила две потенциально смертельные болезни. Что еще более важно, я пережила болезнь в принципе; учитывая практику нацистов по отбраковке слабых и немощных и их безжалостное убийство детей, то, что все еще дышу, было просто поразительно.

История говорит, что лазареты в лагерях, подобных Биркенау, часто обслуживались заключенными-евреями, которые в довоенной жизни были медиками. И несмотря на постоянную угрозу смерти, медсестры и врачи в лагерях соблюдали священную клятву — лечили пациентов в меру своих возможностей. Там, где могли, они маскировали симптомы больных, скрывали их от нацистских надзирателей, чтобы, несмотря ни на что, их пациенты могли покинуть лазареты и получить шанс выжить. Это был их личный акт сострадания и сопротивления.