Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Я восстанавливалась в лазарете еще неделю, а потом и мне пришло время уходить. Я надела хлопчатобумажное платье-сорочку, которое мне выдали, когда я прибыла в лагерь. При этом я даже избавилась от неудобной обуви. Медсестра отправилась на поиски другой пары и вернулась с высокими белыми туфлями на шнуровке. Я засунула в них ноги и в замешательстве встала у кровати.

Медсестра вопросительно посмотрела на меня.

— Ты не знаешь, как их надевать, да?

Я кивнула. Оказалось, я надела правую туфлю на левую ногу и наоборот.

— Сколько тебе лет? Пять с половиной? Девочка твоего возраста должна уметь обуваться.

Она показала мне, как это делается. Затем она взяла меня за руку.

— Пойдем со мной. Мы пойдем в новый барак.

— Вы отведете меня обратно к маме? — спросила я.

— Нет, теперь ты будешь жить в Детском лагере.

Мое сердце заколотилось, так я была огорчена известием о том, что мы с мамой расстанемся. Я уже привыкла к тому, что в больнице я одна, но там было комфортно находиться. Теперь же я не могла до конца постичь всю чудовищность того, что значит быть совершенно одной.

Моя война вот-вот должна была принять совершенно иной оттенок. Я и не подозревала, что все, через что я прошла за последние четыре года, было всего лишь подготовкой к этому моменту. Единственным оружием, которым я обладала, были события, которые я наблюдала, и уроки, которые я извлекла. Теперь приходилось жить своим умом, выживать за счет наблюдательности и инстинкта самосохранения. У меня не было другого выбора, кроме как стать самодостаточной и жизнеспособной. Я помню, как мне было грустно, что меня не вернут маме, но я не плакала. Я не собиралась делиться своими эмоциями ни с кем другим.

Мы вышли из лазарета и направились к трубам, извергающим дым. Мне казалось, что все пристально смотрят на меня, когда я шла с медсестрой в своих белых ботинках на шнуровке. Мне не нравилось направление, в котором мы двигались. Запах становился все сильнее.

Но потом мы повернули направо, пересекли дорогу и срезали по железнодорожным путям перед пыхтящим паровозом. Мы подошли к забору из колючей проволоки с большими деревянными воротами. Медсестра поговорила с охранником, показала ему бумагу, и нас пропустили. Я не знала, где мы находимся. Но теперь знаю. Мы были в бывшем Zigeunerfamilienlager — семейном лагере цыган. Мы шли по прямой около пяти минут или около того. По обе стороны от меня стояли безымянные бараки, похожие на амбары. Мне было интересно, как далеко мы зайдем, потому что лагерь, казалось, тянулся бесконечно. Но после того как мы прошли мимо прачечной справа от нас и уборной, воняющей на летней жаре, слева, мы достигли места назначения.

Барак номер одиннадцать в детском лагере. Медсестра ввела меня внутрь, резко повернулась и вышла.

Я очень удивилась тому, как много там было других детей. На первый взгляд их казалось 50–70 или около того. Один или двое были меньше меня, но большинство были крупнее и старше. Откуда они все взялись? Неужели они прятались в лагере? Получается, я была не единственным еврейским ребенком в мире? Но где же были их родители? В этой секции не было ни одного взрослого. Возможно, я не была совершенно сама по себе, потому что теперь я была частью группы, но без мамы рядом со мной все было по-другому.

К моему удивлению, я узнала знакомые лица из Томашув-Мазовецки, и мое сердце екнуло: Фрида и Рена стояли у входа, мои двоюродные сестры на пять и шесть лет старше меня. В этот момент я почувствовала себя немного менее одинокой. К несчастью для меня, они пробыли в бараке недолго. Каким-то образом, вскоре после моего приезда их матерям удалось тайком вывезти их из детского лагеря в другую часть лагеря, и я больше не видела их до окончания войны.

Но, по крайней мере, у меня оказался в лагере еще один друг из Томашув-Мазовецки. С Руткой Гринспен мы были практически одного возраста и, по-видимому, она ехала в том же поезде, что привез нас в Освенцим. Это ее отца задушили в вагоне для перевозки скота по дороге из трудового лагеря в Стараховице в Биркенау. Рутка чуть не подпрыгнула, когда я вошла в барак. Я была вне себя от радости, увидев ее, и она тоже была рада меня видеть, мы крепко обнялись. Я не знала, в курсе ли она, что ее отец мертв. То, как он погиб, было настолько ужасно, что я решила оставить свое знание при себе. Я пыталась быть доброй, хотя, надо признаться, не всегда это получалось.