Доказывание истины в уголовном процессе: Монография

«Сократ. Если бы тебя спросили: «Бывает ли, Горгий, вера истинной и ложной?» — ты бы, я полагаю, ответил, что бывает.

Горгий. Да.

Сократ. Ну а знание? Может оно быть истинным и ложным?

Горгий. Никоим образом!

Сократ. Стало быть, ясно, что это не одно и то же.

…

Сократ. Какое же убеждение создается красноречием в судах и других сборищах о делах справедливых и несправедливых? То, из которого возникает вера без знания или из которого знание?

Горгий. Ясно, Сократ, что из которого вера»[1163]

.

В формулировке Аристотеля «говорить о сущем, что его нет, или о несущем, что оно есть, значит говорить ложное; а говорить, что сущее есть и несущее не есть, — значит говорить истинное»[1164].

Как указывалось нами в параграфе, посвященном познанию и пониманию, эта рационалистическая традиция нашла свое развитие в трудах великих мыслителей (Бэкон, Локк, Декарт, Маркс, Ленин и др.), и на ней сформирована классическая теория доказательств уголовного процесса.

Е.А. Карякин отмечает, что классическая концепция истины (объективной) дополняется лингвистической — референтной концепцией истины, суть которой в сочетании материальной адекватности и формальной корректности утверждения о действительности. Он также указывает, что иногда в языке и производных от него — лингвистических Явлениях видят препятствия для установления объективной истины[1165].

Языковой аспект с некоторых пор стало модно разрабатывать с целью обоснования нигилистических взглядов относительно истины. Для истории мысли это не ново: объяснение природы истины как продукта речевой деятельности — судебной речи также имеет истоки в античности. Постмодернистские выводы, развиваемые в рамках языковой концепции истины, опираются на интерпретацию понятия «логос»[1166]

.

Так, по мнению М. Хайдеггера, функция логоса лежит в простом давании видеть нечто. Поскольку логос есть давание видеть, постольку он может быть истинным или ложным. Конструкция понятия истины в смысле «соответствия» в данном случае не подходит. «Истинность» логоса подразумевает: изъять сущее, о котором речь, из его потаенности и дать увидеть как непотаенное, раскрыть. Равно быть лживым значит то же, что обманывать в смысле скрывать: выставить что перед чем, по способу давания видеть, и тем самым выдать это за что-то, что оно не есть[1167]. С точки зрения немецкого философа, истина и речь принадлежат к основоустройству человеческого экзистенциала. Экзистенциально понятый способ бытия истины означает не что иное, как то, что истина возможна только в субъекте и с его бытием стоит и падает. Вывод об экзистенциальной основоструктуре речи и истины означает, что мы не можем подходить с метафизическими мерками к раннему греческому мышлению. Современная общепринятая «теоретико-познавательная» проблематика разворачивает интерпретацию понятия «истина» в субъективно-объективном аспекте: истина состоит в согласованности суждения (знания) со своим предметом (объектом). Истина в метафизике имеет значение чего-то непреходящего, вечного, которое не может основываться на мимолетности и бренности человеческого существа. Между тем, как считал М. Хайдеггер, истинность имеет никак не структуру согласованности между познанием и предметом в смысле приравнивания одного сущего (субъекта) к другому (объекту). Истинность значит быть-раскрывающим[1168]. Истина значит открытость: она открывается как свобода. Всякое открытое отношение парит в сфере допущения бытия сущего и всякий раз соотносится с тем или иным сущим. Бытие-истинным

логоса — давать видеть, изымать из потаенности — сущее в его раскрытости[1169]. Быть истинным значит быть-раскрывающим, то есть быть истинным относительно определенному контексту.

Только потому, что истина и неистина в сущности не безразличны друг другу, а связаны друг с другом, истинное предложение может вообще обойти остроту противоположности и соответственно перейти в неистинное предложение. Вопрос о сущности истины достигает поэтому первоначальной сферы того, о чем спрашивается, только тогда, когда при учете всей полноты сущности истины в раскрытии сущности включается также проверка неистины. Последнее является существенным моментом при определении достаточности основания для постановки вопроса о сущности истины[1170].

Надо понимать, что современные вариации некоторых авторов на тему о том, как язык сказывается на природе судебной истины, исходят из весьма вольно интерпретируемых представителями постмодернизма (Ж. Деррида, Ж. Делеза и др.) текстах античных писателей, причем преимущественно тех, кто примыкал к софистам.

Напомним, еще Сократ утверждал, что риторика как практическое искусство должно опираться не столько на знание и истину, сколько на мнение, пользу и целесообразность. Мастерство убеждения состоит во внушении веры, а не знания. Горгий и Тисий усматривали, что «вероятное должно предпочитаться истинному» и благодаря силе заставляли «казаться малое великим, великое малым, новое старым, старое новым»[1171].