Доктрина шока

Это изменение касается не только Латинской Америки. За последние три года сумма займов, выданных МВФ, сократилась с 81 миллиарда до 11,8 миллиарда долларов, причем основная ее часть была выдана Турции. Для МВФ, утратившего любовь столь многих стран, в которых он использовал кризисы для получения прибыли, начинается период заката. Подобное будущее ожидает и Всемирный банк. В апреле 2007 года президент Эквадора Рафаэль Корреа сообщил, что он приостановил получение всех займов от Всемирного банка и сделал еще один чрезвычайный шаг — объявил представителя банка в Эквадоре персоной нон грата. Два года назад, объяснял Корреа, Всемирный банк использовал заем в 100 миллионов долларов, чтобы сорвать введение экономических законов, которые бы позволяли распределять доходы от нефти между бедняками страны. «Эквадор является суверенным государством, и страна не должна поддаваться шантажу со стороны международной бюрократии», — сказал он. В то же время Эво Моралес объявил, что в Боливии перестанет действовать арбитражный суд Всемирного банка — орган, который позволяет транснациональным корпорациям предъявлять иски национальному правительству, если какие-либо его мероприятия снижают их прибыль. «Правительства Латинской Америки, да, вероятно, и весь мир никогда не выигрывают в подобных делах. Тут всегда побеждают транснациональные корпорации», — сказал Моралес. Когда в мае 2007 года Пол Вулфовиц был вынужден оставить пост президента Всемирного банка, этой организации пришлось прибегнуть к отчаянным мерам, чтобы справиться с глубоким кризисом утраты своей репутации. Во время скандала вокруг Вулфовица газета Financial Times

писала, что, когда руководители Всемирного банка раздают свои советы развивающимся странам, «над ними уже просто смеются»33

. Если вспомнить также и о срыве переговоров Всемирной торговой организации в 2006 году (когда стали говорить, что «глобализация умерла»), можно понять, что три важнейших института, которые под прикрытием экономической необходимости распространяли идеологию чикагской школы, в недалеком будущем могут исчезнуть.

Неудивительно, что в бунте против неолиберализма дальше всего продвинулась именно Латинская Америка — она была первой лабораторией шока, и у латиноамериканцев было больше времени прийти в себя. Годы демонстраций породили новые политические группировки, которые постепенно набирали силу и могли, в конце концов, не только захватить власть в государстве, но и приступить к изменению структур государства. Есть признаки того, что и другие бывшие лаборатории шока движутся в том же направлении. В Южной Африке в 2005-2006 годах обитатели надолго забытых трущоб решительно отказались от поддержки партии АНК и начали требовать выполнения обещаний Хартии Свободы. Иностранные журналисты отмечают, что возмущений такого рода не наблюдалось с тех пор, как жители пригородов выступали против апартеида. Но наиболее радикальные изменения происходят в Китае. Многие годы кошмар бойни на площади Тяньаньмэнь успешно подавлял недовольство по поводу упразднения прав рабочих и углубления нищеты в сельских районах. Но этот период кончился. По официальным правительственным данным, в 2005 году в Китае прошло 87 тысяч крупных акций протеста, в которых участвовало более 4 миллионов рабочих и крестьян34

. Правительство Китая ответило на это репрессиями — наиболее жестокими за время после 1989 года, однако демонстранты одержали кое-какие победы: были отпущены крупные средства на развитие сельских районов, улучшена система здравоохранения, правительство также обещало отменить плату за обучение. Китай тоже приходит в себя после шока.

Любая стратегия использования новых возможностей, возникающих после болезненного шока, во многом основана на неожиданности. По определению состояние шока — это момент, когда возникает разрыв между стремительно развивающимися событиями и доступной информацией, которая позволила бы эти события объяснить. Французский мыслитель Жан Бодрийяр называл террористические акты «переизбытком реальности»; в этом смысле события 11 сентября для Северной Америки оказались поначалу чистым несчастным случаем, сырой реальностью, не переработанной с помощью подходящей истории, нарратива или чего-либо, что позволило бы заполнить пустоту между реальностью и пониманием35. Не имея объяснительной истории, мы — как это случилось со многими после 11 сентября — становимся особенно податливыми к внушениям тех людей, которые готовы использовать возможности хаоса ради своих целей. Но как только мы обретаем свой нарратив, позволяющий взглянуть на событие шока в перспективе, мы восстанавливаем ориентацию, и мир для нас снова обретает смысл.