Дом

Он не понимал, что происходит. Он был уверен, что это не сердечный приступ, но что - эпилептический припадок, удар или результат какого-то мозгового спазма - в этом он совершенно не разбирался. Это было похоже на то, как в кино изображают одержимость дьяволом, и он никак не мог определить, продолжать ли ее держать дальше, или отпустить, или искать какое-нибудь лекарство. Когда-то он слышал, что при эпилептическом припадке человеку суют в рот бумажник, чтобы он не проглотил язык, но у Кэрол язык болтался снаружи и не было никаких оснований считать, что она собирается проглотить его.

Приступ не прекращался.

Он не знал, сколько прошло времени с начала конвульсий, с того момента, когда она разбудила его своими толчками, но даже делая скидку на его неадекватное восприятие, это уже длилось несколько минут.

Почему он не прекращается?

И без того напряженные мышцы под его ладонями стали уже просто как каменные, судорожные спазмы - мощнее, неистовей. Как долго может выдержать человеческое тело такую тряску без непоправимого вреда для здоровья?

Не может ли она получить сотрясение мозга? Не разобьются ли внутренние органы о грудную клетку?

При этом она не издавала ни малейшего звука; все происходило в неестественной полной тишине, за исключением свиста мечущихся в конвульсиях конечностей, заглушаемого грохотом изголовья кровати об стену. Потом послышалось низкое гудение, звук шел откуда-то из глубины гортани, гудение, переходящее в вибрато, по мере того как звук поднимался выше, в дико трясущуюся голову.

Он отпустил ее и попятился. Это уже зашло слишком далеко. Приступ не ослабевал, не прекращался, и уже было ясно, что его попытки держать ее, как-то успокоить сотрясающееся тело, прекратить конвульсии ни к чему не приводят.

Он выбежал из спальни, добрался до телефона, висящего на стенке в холле, и лихорадочно набрал 911. Снявшей на том конце трубку спокойной, как робот, женщине пришлось объяснять, кто он, где он, что происходит, и хотя весь разговор занял не больше минуты, для него она тянулась как пятнадцать. Женщина пообещала немедленно направить к нему бригаду "скорой помощи". Он бросил трубку, не удосужившись положить ее на рычаг, и снова бегом метнулся в спальню.

К моменту его возвращения приступ прошел. Кэрол перестала биться в конвульсиях.

Она умерла.

Глава 4

Сторми

Сторми Сэлинджер возвращался из Таоса мелкими проселочными дорогами, петляющими в горах Сангре-де-Кристо. Хайвеем[4] было бы быстрее, но он предпочел обходные пути, поэтому на прямых отрезках между поселками наверстывал опоздание, чтобы поспеть вовремя.

Над головой висел огромный светло-голубой купол неба; неизменные белые облака тянулись в бесконечную даль, как на картинах Джорджии О'Киф.

Он любил этот путь. Луга, ручьи, деревья, ранчо. Поэтому он перебрался сюда, поэтому оставил Лос-Анджелес. Он отключил кондиционер и опустил боковое стекло. Ударивший в лицо ветер принес запахи сосен и сена, воды и земли.

В Лос-Анджелесе он боялся открывать окна машины. Не из-за опасения потенциального угона или ограбления, не из-за нежелания расстаться с небольшой суммой денег, которую выпрашивали дорожные попрошайки, торчащие на каждом городском перекрестке, а просто из-за невыносимого качества воздуха. Самый грязный воздух в стране, причем с годами - все хуже и хуже. Даже в те дни, когда южнокалифорнийский телекомментатор обещал "хорошее качество воздуха", вершины гор Сан-Габриель все равно можно было разглядеть, лишь почти забравшись на них.

Так жить нельзя.

Ему до смерти надоел Лос-Анджелес - место, люди, образ жизни. Ему надоели друзья - их самодовольство, центропупизм, снисходительно-пренебрежительное отношение ко всем, кто не входил в их клику, их натужный аристократизм, ущербный в своей псевдокультуре. Какое-то время он общался с компанией киноэстетов - модных авторов развлекательных программ, молодых академиков из престижных киношкол, личностей, претендующих стать "инди"[5], людей, у которых не было ничего общего, кроме интереса к кинематографу. Как преуспевающий видеодистрибьютор, киноман по жизни, сколотивший миллионы, подвизаясь на обочинах киноцарства, он сам был ярким доказательством для своих друзей, что стена может быть разрушена. При этом он понимал, что хотя они и делают вид, что поддерживают его целиком и полностью и не имеют ничего против того, чтобы пользоваться плодами его щедрости, на самом деле жутко ревнуют. Как только начиналась серьезная дискуссия о каком-либо фильме, а это происходило нередко, к его мнению относились менее уважительно, давая понять, что на самом деле у него нос не дорос до их интеллектуальной песочницы.

И это всегда его жутко раздражало.