Доверие

Его взволнованный голос заставляет оглянуться. Осторожно берусь за бикфордов шнур и вытаскиваю запал из кармана. Они приближаются ко мне. Ползем втроем. Теперь становимся в три рада сильнее. Ощупываем камни, стараемся не сдвинуть их. Выбираем место для опоры, осторожно делаем каждое движение. Сантиметр за сантиметром… Вот и он! Вблизи снаряд кажется еще больше, еще страшнее.

— Эти ротозеи из третьего расчета не сняли предохранительный колпачок с взрывателя… Комбат сто раз предупреждал об этом. — Васька плюнул на камни.

Прилаживаем шашку к ободранному корпусу снаряда, расправляем запальный шнур, и я достаю спички.

— А ну, быстро убирайтесь отсюда! — пытаюсь отправить их, но они даже не шевелятся.

Понимаю, что без меня они не двинутся с места. В руках появляются твердость, уверенность.

— Через пятьдесят секунд укрыться за скалой! — уверенным голосом командую я, словно всю жизнь только и подрывал снаряды.

Зажигаю фитиль и поднимаюсь на ноги. Теперь как можно быстрее подальше от этого проклятого места. Знаем, что в нем скрыта смерть, но быстро бежать не можем. Идем по уклону осыпи и считаем шаги. Огненный язычок запального шнура, кажется, бьет в наши затылки, возникает нестерпимая боль от напряжения. Идем медленно. Наказываем себя за свою собственную трусость.

Пять, десять… двадцать шагов. Укрываемся за скалой и подпираем ее своими онемевшими от напряжения спинами. Кажется, что секунды тянутся целую вечность. Одна мысль приводит меня в ужас: «Если потух фитиль, вряд ли хватит у нас сил, чтобы снова добраться до снаряда».

Взрыв на мгновение оглушает. Скала устрашающе вздрагивает. По каскам стучат мелкие камешки. Ноги обмякли, и мы тут же садимся, молчаливо переглядываемся, стараемся преодолеть боль в ушах. А потом, как по сигналу, начинаем орать «ура». Вот так сидим и кричим. Леденящие комки в горле тают, накопившийся страх выливается наружу в виде восторженного крика.

Внизу по шоссе двинулся поток автомобилей. Люди машут нам приветливо руками, и мы отвечаем им.

Возвращаются Милко и Веселин. Спрашивают, что произошло. Затем и они начинают кричать. Такого молодецкого «ура» не слышал больше за всю службу. Праздновали победу над своим малодушием.

Потом спокойно спускаемся на шоссе. Идем, разговариваем, курим. Как будто ничего и не случилось. И мы страшно довольны собой. Даже Васька в настроении, но все ощупывает загрубевшую от пота куртку. Кажется, здорово хлестанул я его прутом и теперь думаю, как бы извиниться перед ним…

НАКАЗ

Боевой аэродром жил странной и непонятной для меня жизнью. Он казался каким-то неестественным: в перерывах между оглушительным свистом турбин над лиловыми цветами клевера слышалось жужжание пчел. Я никак не мог воспринимать одновременно такие явления — адское пламя в соплах самолетных турбин и нагруженных медовым нектаром пчел. Легкое дуновение ветра доносило терпкий аромат нагретой солнцем полыни, смешанный с неприятным запахом горелой резины. Однако все это не полностью поглощало мое внимание, потому что я во что бы то ни стало жаждал узнать подробности о подвиге моего друга, летчика первого класса капитана Давыдова. Он ждал своей очереди на вылет, и мы сели в тени крыла самолета прямо на горячий бетон.

Я чувствовал, что мои вопросы тяготили его, но все равно, держал наготове блокнот, чтобы немедленно записать каждое его слово. А разговор шел не по моему сценарию…

— Спрячь, дорогой, ты свой толстый блокнот! Запихни его в портфель, поговорим просто так, как друзья! — настаивал Давыдов. — Слушай, давай не будем больше вспоминать о подвиге, а? Очень емкое, могучее это слово, и мы даже вдвоем вряд ли сможем поднять его.

Я где-то читал, что подвиг — это взлет человеческого духа. Достижение самой большой высоты. Вся жизнь в эти моменты мелькает в памяти, как кадры в киноленте. Знаешь, не все здесь мне кажется верным, хотя есть какая-то истина… Потому что подвиг, брат, для меня — это второе рождение человека. Кажется, все меняется внутри, ты становишься сильнее обыкновенных людей. Значит, силы приходят в трудный момент, но такие силы, которые способны совершить что-то хорошее, доброе. Вот так я понимаю подвиг… Подвиг — это серьезное испытание. Не объяснить до сих пор, почему в тот критический момент я подумал в первую очередь не о себе, а о лейтенанте, который находился в передней кабине. Молодой элегантный симпатяга, усики отпустил, ходит браво, словно владыка всего мира…

Самолет трясет, как в лихорадке, а в голове вертится мысль: «Погибнет безвременно этот мальчик, еще не видавший жизни, не целовавший девушку…» Вижу только его затылок, а кажется, что он смотрит на меня и спрашивает: «Будем прыгать?» Смотрю вниз — под нами море огней. Закачался город — сплошные огни, словно тысячи глаз уставились на нас: «Разве прыгнете?»