Доверие

— Ты потерял что-нибудь? — спросила она.

— Ищу одну тень, — ответил Рад.

— Тени в подземном царстве Аида, — сказала Марина.

— А люди — в земном, — вторил ей Рад.

— Чья тень так растревожила тебя? — поинтересовалась девушка.

— Ангелии Тонкова, — отрезал он.

— Как?! Моего отца?! — удивилась девушка.

Если ей сказать? Будет похоже на сплетню, которую он, как воспитанный человек, должен отбросить. Уже на другой день после прибытия он узнал кое-какие новости, которые еще больше встревожили и возмутили его.

Он вновь обдумывал недавно услышанный разговор.

— …Нет никакого порядка в нашем селе с незапамятных времен, — заговорила Нада.

За ней последовала худая голенастая Ружа:

— Двадцать лет надрываемся на ферме, на себе носим фураж, вручную доим коров, в буйволов превратились. И ни капельки благодарности, опять же — сколько тони молока надоили сверх плана! А что до наград, то они достались Софке и Маре.

Иван Байгына нарядился в этот день в трехцветную рубаху: белый воротник, синие рукава, а остальная часть — квадраты кофейного цвета. Он разбрасывал вилами зеленую массу люцерны с прицепа и, остановившись, сказал:

— Душечки-голубушки, чем вы хуже других, все при вас. Или у вас груди меньше, чем у тех фурий, а? — И Байгына заржал, словно застоявшийся жеребец. — Да и чем я хуже его? Я тоже хочу иметь любовницу.

Нада склонила голову, а Ружа замахнулась на него:

— У-у, противный, при тебе и слова сказать нельзя!

Нада и Ружа были сверстницы, они когда-то вместе учились. Рад сидел на парте сзади них, заигрывал с ними, подергивая за тоненькие косички. Пока он летал, женщины убирали скотные дворы, мыли холодной водой вымя у коров, до онемения пальцев выдаивали молоко. И может быть, единственное, что связывало Рада с бывшими соученицами, было надоенное ими молоко, которое он выпивал во время завтрака. Сейчас они выглядели лет на десять старше Рада. Стояли, сложив на груди натруженные руки.

Видел ли Тонков эти руки, в которых застыли крик, мольба о заботе и внимании? А как живут и работают трактористы? И тут опять вмешался Байгына:

— Одних Тонков щедро награждает, а на других, как на собак, орет. Ну а молодежь? Бросают машины прямо в грязь и бегом в город. Так вот, дорогой Пилот, рубим сук, на котором сидим.

Рад слушал и молчал, пораженный. Он вспоминал времена своего отца, когда никто никого не притеснял. И сейчас, слушая речи Байгыны, он вдруг отчетливо понял, за что боролся его отец. И еще он приблизился к тайне того нелепого самоубийства. Его отец, который в старое время гнил в тюремных застенках, после семи лет свободы повесился на ореховом дереве за пекарней!

Рад и Марина шли по берегу речушки. Навстречу им бежали стальные мачты высоковольтных линий электропередач, которые скрывались далеко за горизонтом, как тоненькие паутинки.

— Что ты копаешься в старом чужом белье, ищешь то, что поросло быльем! Прошлое не вернешь. Я живу сегодня. Сегодня! — воскликнула Марина. — И то, что мне положено, я должна получить.

— Такая молодая, а уже командуешь, — осторожно коснувшись ее руки, заметил Рад. — Слушай, вглядись в эту речку, которая течет под нами. В нее впадает масса родничков. Спешит, увеличивается речушка, где-то замутится, но снова очищается. Человека всегда влечет к его началу, к истоку.

Марина повернулась к нему, на ее лице была написана ирония.

— Для чего ты рисковал? Зачем столько времени провел в небе? Для того, чтобы возвратиться к своему истоку и увязнуть в его тине?

— У меня нет выбора: или киснуть целыми днями в кафе с разными штатскими котами, или быть здесь, в селе, в котором родился.

— Партийный секретарь! Романтично, поздравляю тебя, — неожиданно развеселилась Марина. — Товарищ секретарь, докладываю, что до вечера не смогу провести кружок атеистического воспитания. Ездила, в город в парикмахерскую. Наше Песноево настолько цивилизованно, что в нем нет даже брадобрея.

Рад слушал рассеянно.

На горизонте появились тихие кучевые облака. Он подумал: «От таких облаков не бывает ни дождя, ни грозы».

— Попадал ли ты в трудное положение? — поинтересовался автор трудовой практикой бывшего летчика.

— Во время полета? Конечно. Отказывал мотор, и я совершал вынужденную посадку на кукурузное поле. Один раз так напугал своего земляка, обедавшего около телеги. Другой бы на его месте… Представь, как из кукурузы в нескольких метрах от тебя выскакивает блестящее крылатое чудовище. Поневоле тронешься. Но мой земляк оказался неробкого десятка, спрятался в ста метрах за грушу и наблюдает. А когда увидел, что вылезаю из кабины, подошел ко мне. Угостил меня дыней и брынзой. Это было в первый год моей курсантской службы, тогда я был еще неопытным летчиком.

Позднее бывал в разных передрягах, одна сложнее другой, не всегда все оканчивалось благополучно. Получал то физические, то моральные удары. В результате заработал гипертонию, сердечную аритмию, язву и прочие болячки. Во время одного полета в паре из самолета моего товарища начало течь горючее. С трудом дотянули до аэродрома. Совсем худо было, когда гибли мои товарищи.