Довжик

В строю, наверно, как-то отреагировали на это становившееся уже привычным выступление, может, заговорил кто-то, и командир продолжил с еще большим азартом:

- А команда "вольно" была? Я спрашиваю: команда "вольно" была? Не было команды "вольно". Так какого же хрена вы ерепенитесь?.. Смир-р-рно! - закончил он совсем уж громовым криком, от которого, казалось, качнулись мокрые верхушки сосен. Макаревич, похоже, тоже вздрогнул, а сосед тихо проговорил с невозмутимой улыбкой:

- Ох, как грозно, как страшно!..

В его тоне слышалась явная насмешка, и Макаревич с тревогой подумал- хоть бы на полянке не расслышали. Но нет, все-таки далековато. Тем более что командир с упоением продолжал разнос:

- Я наведу порядок! Я заставлю выполнять приказы командования! Я заставлю уважать дисциплину!..

- Какой як! Хоть поклажу клади, - тихо бормотал сосед.

- Бдительность, бдительность и еще бдительность! - раздавалось на осенней поляне. - Понятно, аллюр три креста?

Похоже, наконец он угомонился; кавалерийская команда, произнесенная, видно, для собственного успокоения, была первым того признаком.

Начальник штаба подал команду "вольно", и вся командирская группа направилась к стоявшим невдалеке оседланным лошадям. Отряд в здешних лесах размещался рассредоточенно, и командир с охраной разъезжал между подразделениями, появляясь в них в самое неожиданное время.

Оставшись без командира, партизаны не спешили расходиться, командиры поменьше принялись распределять людей по нарядам, некоторые курили или просто ждали. Обычно после построения люди оживлялись, слышались смех и шутки; но сегодня было не до шуток, после несправедливой взбучки мало кого тянуло на юмор. Сосед Макаревича отошел к группе знакомых, о чем-то скупо переговаривался там. Появился Махно, неопределенного возраста человек, перетянутый ремнями, с немецким автоматом на плече.

- К командиру! - кивнул он соседу, и тот, недоуменно пожав плечами, покорно пошел к дожидавшемуся возле лошадей командиру.

Макаревич проследил взглядом за ним, вперевалку шагавшим по мокрой хвое в измятой красноармейской шинели, которая была ему до колена. Подойдя, тот, как и полагалось, взмахнул рукой к облегавшей голову пилотке, и между ним и командиром произошел не слышный издали разговор. Впрочем, разговор казался спокойным, без крика, и это успокоило Макаревича, ожидавшего чего-то скверного.

В это время его окликнул взводный старшина Дмитренко, объявивший, что Макаревич назначается в дозор со стороны деревни Вязовичи.

- А где это? - спросил Макаревич, но и комвзвода не знал, прежде дозоры туда не назначались.

- Кто знает? - спросил Дмитренко, но никто ему не ответил, похоже, никто не знал.

А если и знал, кому была охота тащиться невесть куда, может, черту в зубы. Но тут подошел сосед по строю с явной озабоченностью на худом мальчишеском лице.

- Вон Довжик знает, - подсказал кто-то, и старшина обернулся к нему:

- Где Вязовичи, знаешь?

- Знаю, - уверенно ответил Довжик.

- Пойдете в дозор. Командир приказал. Где мостик, знаешь?

Отправляться надлежало тотчас же.

- А сменят когда? - спросил Довжик, из вопроса которого Макаревич заключил, что напарник, пожалуй, опытнее его, - он же вот не догадался спросить о смене.

- Сменим, сменим, - неопределенно ответил Дмитренко, и они неспеша пошли по просеке.

- Ну и отрядик! Ну и командир! - немного отойдя, проворчал Довжик.

Макаревич и сам видел - в отряде со сменой командира становилось все хуже. Он так и сказал Довжику.

- Самодур и дурак, - подтвердил Довжик. - Охломон горластый. Аллюр три креста...

Чем-то, однако, командир его донял, подумал Макаревич и спросил, зачем тот его подзывал. Довжик озабоченно оглянулся на недалекую еще полянку.

- Понимаешь, сапоги ему мои не понравились. Говорит, вражеская форма. А я за эти сапоги едва пулю не схлопотал. Зато вот - ноги сухие.

Макаревич бросил взгляд на сапоги напарника - они были явно не местной выделки, похоже, действительно, с немецкой ноги, хотя и не солдатские. Возможно, офицерские, подумал Макаревич.

- Я за ним километр по лесу гнался, он в меня из пистолета пулял, а я из карабина. Но впопыхах, знаешь... Только на мушку возьмешь, а он за куст скроется. Но все-таки словчился... Бежал, думал, у него в полевой сумке какие-то секреты, а там бритва да помазок. Зато сапоги теперь на всю зиму.

- Хорошие сапоги, - сказал Макаревич.

- Я - Довжик из Малых Довжиков, - сказал парень и улыбнулся, согнав с лица прежнюю озабоченность.

- А я из Полоцка - Макаревич.

- О, городской, значит!

- Городской...

Макаревич не стал рассказывать, что в город он переехал незадолго перед войной, что до этого жил при станции, отец до ареста работал на железной дороге. Казенную квартиру после его ареста отобрали, и мать с тремя детьми перебралась в город к брату, в его узкую барачную каморку, где и без них было трое. Когда стали набирать в ФЗО, Макаревич пошел учиться на каменщика и переселился в общежитие. На одного человека семья сократилась, в бараке стало чуть свободнее.