Древнее сказание

— Ты же сама говорила, — прибавил он, — что я имею право отнять у тебя жизнь… Да, я бы мог отомстить тебе, братьям твоим, твоему роду. Однако ж, возможностью этой я не воспользовался!

— Убей меня! — повторила Дива.

— Жаль было бы погубить такое очаровательное создание, — ответил Доман, улыбаясь, — нет, нет! Но если когда-либо я вернусь сюда, если попрошу хоть взглянуть на тебя — позволят ли мне?…

Дива вздрогнула, вся покраснела, закрыла лицо платком и вмиг убежала к священному огню.

Долгим взором провожал ее Доман, долго стоял на одном месте, словно не в силах был двинуться, наконец повернулся и пошел бродить по острову.

Старуха, сторожившая главный храмовой вход, указала Доману, где живет Визун. Старик сидел у дверей своей хижины и кормил голубей, которые то кружились вокруг него, то спускались на землю. Увидя приближавшегося к нему Домана, старик с распростертыми объятиями подбежал к нему.

— Так я и знал! — воскликнул он с радостью. — Не погиб ты от женской руки!

Доман, смеясь, расстегнул рубаху и показал на груди широкую, еще не зажившую рану.

— А, проклятая волчиха! — сказал старик, обнимая Домана. — Сколько у нее силы! А знаешь, она ведь здесь! Что же, отомстить ей хочешь?

— Я ее видел, — ответил Доман, — говорил даже с нею; о мести же я и не думаю. Я Диву люблю до сих пор, несмотря на то, что она меня знать не хочет. Она говорит, что принесла себя в жертву духам.

— Найдешь другую, об этой забудешь… Взять ее силой отсюда нельзя, — продолжал Визун. — Все они на один покрой: цветут, пока молоды, а состарятся, по шипам только и вспомнишь о цвете… Избери другую… Женщина, конечно, нужна, без женщины человеку обойтись невозможно…

— Отец мой, — ответил Доман, — не сердись на меня. Другие женщины мне не нравятся…

— Попробуй сперва, — убеждал Визун, — там увидишь!.. Молодежь вечно возится со страстью, не зная, как скоро она исчезнет… Ты до тех пор об этой не перестанешь думать, пока не подвернется тебе другая!..

Как ни оспаривал Доман подобные доводы, старик стоял на своем. Наконец, после целого дня беседы, прогулок по острову они обнялись и расстались. Доман сел в лодку, чтобы переправиться на другой берег. Там он застал старого Мирша на прежнем месте, под деревом.

Мирш, заметив выходившего на берег из лодки Домана, удивился его возвращению. Доман подошел к нему.

— Эй, старик, — обратился Доман к Миршу, — нельзя ли чем подкрепить свои силы и переночевать у тебя?

— Как отказать? — сказал старик. — Хотя бы ты и не был кметом или жупаном, хижина ведь для того, чтобы гостей принимать… Пойдем.

И оба вошли в избу.

Как раз в это время сбирали ужин, и дочь Мирша — Миля высматривала в окно, не идет ли отец. Доман увидел перед собою такую красавицу, что просто не мог оторвать глаз от нее. Миля была девушка избалованная; она любила наряды, редко занималась хозяйством — разве по необходимости; все ее занятие ограничивалось вышиванием полотенец красными нитками, да изредка прялкою. Девушка знала о том, что хороша собою.

Взгляды Домана и Миршевой дочери встретились. Как-то оно так случилось, что оба одновременно покраснели. Миле понравился красавец жупан или кмет, а ему подумалось, что Миля замечательно хороша собою, и не ей ли суждено, как хотелось Визуну, излечить Домана от его страсти?

Доман и Мирш вошли в хижину. Стол, покрытый белыми полотенцами, занимал середину покоя. Миля прислуживала сама; она приносила миски и кружки и каждый раз, как входила, не могла удержаться, чтобы исподтишка не взглянуть на гостя. Этот тоже в долгу не остался. Раз даже Миля улыбнулась, показав из-за полуоткрытых пунцовых губок два ряда белых зубов. Миля всегда и в будни была разряжена; на пальцах у нее блестели серебряные кольца, некоторые украшенные дорогими камнями; платье было застегнуто красивой пуговицей, в ушах кольца, в волосах булавки, на голове венок, в глазах смех и веселье — вот украшения Мили.

— Встреться я с нею раньше, — думал про себя Доман, — может быть, и решился бы взять ее в жены.

Ужиная, мужчины оживленно болтали. Когда уж не надо было ни кушанья приносить, ни убирать со стола, молоденькая хозяйка ушла в смежный покой и оттуда, стоя у двери, на случай, если отец позовет, любовалась на молодого гостя.

— Эх, взял был бы меня, — говорили ее шаловливые глазки, — я бы не противилась долго.

Совершенно уже стемнело, когда Доман отправился в сарай, где для него была приготовлена постель. Мирш позвал к себе дочь и пригрозил ей:

— Эй, ты стрекоза, что тебе вздумалось глазки-то делать эдаким людям! Он не из тех, что горшки лепят, а из тех, что их бьют… Тебе он не пара…

— Да я не глядела на него!

— Неправда; только все же он не для тебя. Таких, как ты, дома-то у него почитай шесть на выбор; иль захотелось седьмой быть?

Миля нахмурилась. Отец прибавил:

— А завтра утром, как будет он уезжать, смотри, чтоб тебя здесь не было, слышишь?

На следующий день Доман встал очень рано; лошади стояли наготове; он присел на скамью.

— Что-то не хочется ехать… Жара будет сегодня!..

— Подожди осени — дождешься ненастья, — возразил Мирш, — я же тебя не гоню…