Древняя Русь: наследие в слове. Добро и Зло

Распространено мнение (и часто воспроизводится), будто средневековая Русь «не знала любви» как чувства, особенно в отношениях между мужчиной и женщиной. Суждение забавное, если вспомнить хотя бы любовную русскую лирику — народные песни, например.

Но это мнение и справедливо. Древняя Русь не «знала» любви в том смысле, в каком любовь понимается сегодня («любовь, а по-русски сказать секс»); такого оттенка «любви» не знала вся средневековая Европа. Личное чувство стало развиваться только с развитием личности, а это везде происходило достаточно поздно.

Русское представление о любви конкретно и точно выразили русские философы. Владимир Соловьев понимал любовь как внутреннее единство каждого со всем, и чем выше такое «единство» живой личной силы, тем полнее любовь («Бог есть любовь, или абсолютная личность» — Соловьев 1900, III, с. 333). В таком понимании любовь как чувство не может быть обязанностью — и в этом оттенке все дело. Любовь как целостность (синтез) и любовь как цельность личного чувства определяют русское представление о любви — в его духовном развитии.

В своей содержательной форме слово любовь — это символ; здесь нет образа представления (у каждого он свой), не говоря уж о понятии: невозможно дать определение «любви», потому что определяют именно понятие. Какое бы толкование этого слова ни предложил словарь, перед нами всегда будет метафорическое описание. Но метафора — средство, с помощью которого раскрывают символ. Не случайно любви (одной в ее символической многозначности) противопоставляют множество противоположностей: ненависть, зависть, равнодушие, леность, несогласие, соблазн и пр.

Многие слова отвлеченного значения в русском языке являются в виде подобных символов, включивших в свою семантическую орбиту нарастающую со временем цепочку сопутствующих co-значений, не всегда даже взаимно связанных общим исходным смыслом. Таково и слово любовь.

Мы уже убедились: с XII века любы и любовь идут как бы рядом, в авторитетных текстах обогащаясь смыслом посредством переводов с греческого, соответственно как αγάπη и φιλία. Но было еще одно греческое слово, которое также передавалось посредством славянского любовь: ερως — «эротическая» любовь. Наложение нескольких значений на одно славянское слово и создало тот неопределенный его смысл, который в своих контекстных вариантах постоянно видоизменяется. Говорили о любви к женщине (как Соломон в «Песни песней»), а считают, что это — о Боге. И то, и другое — любовь, но любовь разная. Давно замечено, что «любовь к соседу — нечто другое, чем любовь к соседке» (Гоббс, I, с. 253).

Современный словарь представляет заключительный результат всех смысловых наслоений, начиная с древних времен включенных в содержание слова любовь.

Во-первых, это внутреннее стремление, желание, жажда — чисто физическое чувство сродни «животу» в животной его конкретности (в древнерусском значении слова животъ ‘жизнь’). Это — огонь чувственной любви, это — «эрос». Плотская любовь.

Во-вторых, привязанность к чему-либо или к кому-либо, приязнь, нерасторжимая связь людей, которым не разойтись в их «житии»; таково социальное по своей природе отношение. Это и есть любовь в средневековом смысле, это — «филия».

В-третьих — влечение, склонность; горячее сердце, обращенное к высшим целям, идеям, задачам, идеалам, поставленным в центр «жизни». Это — духовная связь людей, это любы в средневековом смысле, это — «агапэ».

Что касается первой любви, плотской, рождающей новую жизнь, то слов, которыми она обозначена в древнем славянском языке, было много; были и описательные выражения, даже целые высказывания, которые (отчасти) сохранились в пословицах и поговорках. Например, слова Ярославны в «Слове о полку Игореве» свычая и обычая иногда толкуют как «синоним любви» в буквальном переводе как «привязанность-соединение» (Потебня 1914, с. 48-51). То, что впоследствии стали передавать присловьем совет да любовь.

Эта любовь — корень всякого иного проявления чувства, в народной речи она выражена иногда столь откровенными и яркими словами, что кого-то отталкивает, а кого-то, напротив, влечет. Манит, несмотря на муки любви и на страдания, которые и дали ей полное имя — страсть.

Как всякое душевное переживание, в средневековом представлении любовь-страсть располагается в определенных пространственных координатах. Чувство, развивающееся во времени, представлено как перемещение в пространстве. Каждый момент его общего движения отмечен собственным знаком-словом, и слово это — глагол, поскольку чувство развивается в действии. Цепочка глагольных слов описывала процесс как бы аналитически, с обязательным выделением того момента, который важен именно сейчас и который в любом движении хрупкого переживания мог оборваться, не восстанавливаясь.