Древняя Русь: наследие в слове. Добро и Зло

На основе интуиций, соотнесенных со смыслом слов родного языка, в столкновении с действительностью возникающих ситуаций в сознании человека создается законченная схема возможных действий: идея — «вещь» — слово даны в единстве их соответствий. Это — точка отсчета, момент, с которого начинается «мудрование»; техника духовного о-со-знания предполагает предварительное очищение ума от посторонних для медитации помыслов-стремлений и «мнимых мнений». Слезы, плач и молитвы ускоряют развитие чувства, от которого мысль и отталкивается, воспаряя. И тогда наступает состояние, которое Нил обозначает как прилогъ — «сие же просто рещи: каа любо мысль на умъ человѣку принесена будеть» (Нил, с. 16). Здесь нет ни похвалы, ни укора, простое указание на то же, что имеют в виду греческие оригиналы: προσβολή как «приражение» — ‘прикосновение, подступ, нападение’. Прилогъ — «вина всему», причина последующих действий, когда «образъ прилучится» в сердце. Образъ как умопостигаемый предмет — это определение мыслью своего ощущения, вглубление в него, некий мечьтъ — мечтание, наваждение, призрак, может быть, даже грезы; у Кирилла Туровского это — воображение, вызывающее образы интуиции. Мечьтъ постигает внешние контуры осмысленного на основе неких, ему присущих признаков (равно содержанию понятия и дано в образе). Происходит это мгновенно (основное значение корня «мгновение ока» — намек и смекать отсюда же), как и в случае с кохати — дрочити: мысль едва поспевает за вспыхнувшим чувством. Тут-то и следовало бы остановиться, вострепетав, одуматься: а стоит ли поддаваться? не изменит ли это жизни? и — не грех ли это? «Глаголютъ отци, сами отъ искуса разумѣвше» (Нил, с. 55), что необходимо побороть такое движение чувства, — «или уму нашему прилогъ помысла тщеславна» (56) погубит душу; инок должен избегать страстей, «в нихъ же искушается свобода его» (84). Что ж, если свобода тебе дороже страсти...

Но если мысль зацепилась за чувство в «согласии» признаков, наступает момент

сочетания(приятия), то есть удержание состоявшегося «согласия» на уровне, соответствующем современному объему понятия (приятие и есть понятие, схваченное в единстве содержания и объема). Греческий термин συνδυασμός ‘сдвоение, сочетание по два’ выражает именно эту мысль, говорит о соединении смысла вечного и значения настоящего. Затем по собственной воле начинаем диалог с самим собою, как с «врагом нашимъ»; тут можно еще остановиться, отсечь от страсти самое ее начало, но «аще кто не отсечеть прилога лукаваго помысла, нъ мало собесѣдуеть ему» — тот погиб.

Ибо если чувство-образ и понятие-мысль уже скреплены волею, тогда возникает следующее движение —

сложение. Мысль готова, она созрела, облечена в понятие, которое, конечно, есть понятие образное, то есть символ, и следовательно, мысль «заражена» уже чем-то мирским; мирское тут — чувство, данное как испытание некоего события в страдании (πάθος ‘страсть, волнение, аффект’). Тут-то и вступает в действие «вражий помыселъ», и сознание может проходить ряд степеней понижения духовного состояния, с постепенным погружением чувства в подсознательное, с помощью которого происходит

пленение — αιχμαλωσία, дается моральная оценка помысла с точки зрения абсолютной идеи (сегодня мы сказали бы — концепта) с тем, чтобы впоследствии претворить ее в источник деяния: решение принято, никаких колебаний не остается, и человек «впадает в вещь» (вещь в средневековом смысле: как единство мысли, слова и дела (Колесов 1987)), а это и есть прямая

страсть (ενέργεια ‘сила в действии’), практическая реализация мысленного образа, личной волею избранного ранее как понятия и осуществленного в символических формах. Страсть в самых древних переводных текстах соответствует греческому слову παθος (Садник, 1962), и, возможно, в этом несовпадении старого и нового значений слова заключается причина некоторого сдвига в распределении оттенков чувства в текстах Нила. Страсть одновременно и страдание подвижника, и страда воинского подвига, и прямая страсть грешника, осуждаемого за нее. Это и страдание, и мука, и понесенный за нее вред. И осмотрительный мних постоянно вопиет: «Угаси ми пламень страстей моих!» (Жит. Стеф., с. 24). Из общей системы подобных «страстей» формируется

нравъ человека, а также жизненные установки его характера, явленные им и в слове, и в деле.

В изложенной последовательности борьбы со страстями у Нила опущены две самые главные части, которые отцы церкви как раз выделяют как особо им опаснѣ.

Между «сложением» и «пленением» происходит решительное сражение чувства с осмысляемыми его последствиями — это πάλη ‘борьба’, за которою следует συγκατάθεσις ‘подчинение, уступка’ — согласие на совместное существование, или склонение. И уже после словесно выраженного согласия наступает «пленение» страстью.