Древняя Русь: наследие в слове. Добро и Зло

И только в соединении достигнутого знания идеи — слова —деяния стало возможным рождение той силы, которую сегодня мы называем русской духовностью или ментальностью. До того были только ростки, намётки, подходы к цельности, то с той, то с другой стороны, с оглядом и прикидкой: так ли? Теперь же это — единство разума, чувства и воли, в своей нераздельной целостности создающие тот самый русский характер, о котором и пойдет у нас речь.

Совместное «делание» трех святителей трудно объяснить в понятиях, оно символично, а символ следует истолковать. Современному рассудочному сознанию, быть может, лучше предложить упрощенную схему, за которой скрывается потаённо глубинный смысл их деяния.

Возьмем семантический треугольник, в котором углы составляют соединенные попарно стороны: идея — слово — дело. В древнерусском синкретичном сознании все это как бы слито воедино, представлено в телесном виде, именуется емким словом вещь. И задуманное в идее, и изреченное в слове, и сотворенное в деле — всё это вещь. На заре восточнославянской христианской культуры стояла такая задача: идя от вещности мира, от видимого (средневековый номинализм), постичь идею этого мира и выразить эту идею в слове, явив ее этим для всех. Древнерусские «номиналисты» Иларион и Кирилл выполнили эту задачу.

Но тем самым и «вещь», отчуждаясь от мысли и речи, оплотнялась в «теле», становилась сама собою, потому что уже известна ее идея («благодать выше закона!») и найдены ее имена (слова), с помощью которых отныне идея могла и множиться, и расти, изменяясь в оттенках, в вариантах и смыслах. Тайной теперь становилась сама «вещь», и внимание средневекового «реалиста» обратилось именно на нее. «Реалист» берет слово, уже полнокровно наполненное идеей, и соотносит реальность идеи с действительностью той «вещи», которой она соответствует. И когда завершается эта работа — уже заметно: реальность идеи и вещи в их продуктивном единстве — это и есть дело.

Три этапа прошли в развитии своих этических и эстетических воззрений восточные славяне. Постепенно усиливалась в их сознании сторона реальная:

нравственность Закона — этика запретов,

нравственность Благодати — этика свободы,

нравственность поступка — этика личного примера.

Пройдя все это и все испытав, остановились перед выбором: или — все вместе в их единстве, или — что предпочесть?

«Правовое общество» с главенством тварных законов?

«Свободу воли» — с почитанием благодати (и харизмы вождя)?

«Трудное дело» — с предпочтением поступка слову?

А русского человека никто и не спрашивал, история сама решила за него. Заблудившись в трех соснах, он упорно ищет пути, которые, может быть, в который уже раз выведут его на распутье с булыгой-камнем: «Направо пойдешь — коня потеряешь, налево пойдешь — убиту быти, прямо пойдешь — голову не снести!».

Но выбор сделать необходимо, ибо этим определяются этические установки поведения, а именно: чест-ность в следовании Закону, совест-ливость в проявлении благодати или — святость в образцовом поступке.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДОБРО И ЗЛО

ВОЗВРАЩЕНИЕ В МИР

Мы ничего этого не допрашиваемся, а просто принимаем на веру, что начало добра и зла составляет неизбежно закваску жизни.

Михаил Салтыков-Щедрин

Обилие написанного на эту тему поражает. Сопоставлений и точек зрения множество. Но до сих пор нет полной ясности.

Она и недостижима, эта ясность, поскольку три века неустанных поисков создали мифологию славянской мифологии, которая полностью стирает в памяти всякие следы реального прошлого как давно прошедшего.

И нам ничего иного не остается, как перебрать хорошо известные факты с тем, чтобы ответить на вопросы, тесно связанные с преобразованием этических норм жизни: сложно ли было Древней Руси перейти от язычества к христианству и в каких пределах исконная вера славян претерпела изменения? В обоих случаях ответ будет отрицательный. Не сложно. Претерпела — мало.