Древняя Русь: наследие в слове. Добро и Зло

Идея «лица» отталкивалась от предметности реального и связана с общей антропоморфной установкой древнего языческого общества. Мир тогда измерялся «от человека», сравнением с членами его тела: пространство выверяли числом локтей, перстов, даже рук и ног, а то и голов. Таков был масштаб измерений, утрата которого привела к преобразованию культурных ценностей в целом. Лицо в этом случае занимало особое место. Оно было как бы главным признаком самого человека в пространстве существования, поэтому именно оно и стало впоследствии признаком этическим и эстетическим. Более того, словами лицо, род стали обозначать важные категории самого языка: род — у имен, лицо — у глаголов. Род, родовое всегда идеальны, представлены в символах и понятиях, а те выражаются именем. Лицо — страдательное или действующее — всегда представлено в действии и развитии, а это выражается в формах глагола. Высказано предположение, что семантически наиболее древними были тоже имена существительные, но со значением действующего лица, тогда как все прочие разряды имен из них выводились, усложняя систему обозначений (Потебня 1968, с. 82).

И это отнюдь не случайно.

Этимологически исходным является существительное ликъ — образованное от глагола ли-ти; лик — то, что отлито в форме, из-об-раж-ение, представление сущности в явленном виде. То, что предстает в на-лич-ии предметным знаком своего об-лич-ия, тем самым от других от-лич-аясь (ЭССЯ 15, с. 77). Отличаясь от других, лик одновременно указывает на сходство со своим при-род-ным подобием: «Вылитый папа!» — о младенце.

Отсюда двоякий путь развития значений.

С одной стороны, изменения в произношении сложных слов привели к расхождению форм ликъ — лице — личина, и каждое новое образование при своем появлении как бы возвращалось в глубины исходного смысла, постоянно обозначая все то, что по образу и подобию «отлито» в новых формах. Сначала собственным внешним видом (лице → лицо), затем и в маске-харе (личина).

С другой стороны, важно указать на совокупное множество таких подобий в их единстве — и это тоже ликъ. «Но въ день преставлениа твоего любовию ликъ съставльше, възываем ти» (Печ. патерик, с. 90). Взывать монахи продолжали долго: «Да причтет ны к лику чад твоих!» (там же, 92), «не отлучи мене лика преподобныхъ!» (Жит. Авр. Смол., с. 22), «а причти мя вь ликы святыхъ мученикъ твоихъ!» (Ипат. лет., с. 208), даже «в ликъ мнишьскый сподоблен же бывъ» (там же, 704) и мн. др. Это — множество причтенных к благости за добродетельное житие. Никакой связи с «ликованием» тут нет, хотя «восторженно радоваться» и «торжествовать» причтенные к лику святых могли бы. Этот ликъ — звуковое совпадение со словом, давно заимствованным у германцев: готское laiks значит «пляска», ликъ — хоровод и хор как проявления ликований.

В «Ипатьевской летописи» рассказано, как князь Даниил видит архангела Гавриила: «Первый, рече, видѣньемь аки Гаврилъ ангелъ летя; сдѣ же не тако, но видъ самого Господа, видъ же не свершена человека, но образомъ (уподобленного) человека являющаа... и лице ему аки молнья... егоже видиньемь и Данилъ летящее лице его, яко видъ молъиный рещи» (Ипат. лет., 1111 г., с. 267-269). В соотношении слов видѣнье — видъ — образъ — лице только слово лице указывает на реальность «внешнего вида», в какой бы мистической степени такой «вид» ни представал. Видѣнье — проявление вовне, видъ — видимость такого проявления, а образъ — подобие тому, что кажется явленным. Лицом к лицу предстают лишь на-лич-ные лица. Даже Бог, которого можно узреть в молитве, является не ликом, а лицом: «Глаголю бо вамъ, яко ангели ихъ видять лице воину (всегда) Отца моего, сущю на небесѣхъ» (Ипат. лет., с. 101, 101об).