Древняя Русь: наследие в слове. Добро и Зло

Личная воля и безличная сила пересекаются в свершении. Родство с литовским siela ‘душа, дух, чувство’ показывает, что сила есть одухотворенное чувство в модальности возможного. Здесь сила уже не физическое проявление личного самоутверждения (в соответствии с греч. δύναμις), но духовная энергия. К слову сказать, исконное балто- славянское *seila, родственное корню сѣ-яти, сѣ-мя, означало способность к излиянию мужского семени, но смысл слова впоследствии разошелся прямо противоположным образом: в литовском sёla ‘бессилие, слабость’, в славянском — сила, т. е. совсем наоборот. Но христианизация понятий о силе и в балтийских языках показывает, что это уже не безличная неопределенная мана полинезийцев, а ощущаемое живым существом одухотворение.

Русская сила — это былинная «силушка по жилушкам». Умирающий богатырь Святогор свою исполинскую силу передает Илье Муромцу — это дух и мощь, Илья от нее прогибается, по колени в землю уходит, потому что крепка эта сила и ему еще — не по силам. Материализованное ощущение природной силушки передано здесь очень образно. Это некое семя жизни, которое приводит в движение все вокруг, являясь исходной точкой всех свершений: нужно лишь бросить(ся) в дело. Символом такой силы стало природное вещество: камень, затем железо, в новое время алмаз — камень как железо.

Христиане отчасти заимствовали у язычников обозначения и внутренней силы. Силы небесные, силы нездешние — безличные помощники Бога, которым позволено общаться с людьми и в нужных случаях вливать в них силу (влиять на них), которая уже не сила, конечно, а благодѣть — благо, которым касается (дѣеть, дѣжеть) человека Божественная энергия. Бог — властитель духа, и потому христианская душа стала своеобразной заменой языческой силе. В христианских текстах эта идея проявилась в славянском переводе «Ареопагитик» — неоплатонических произведениях, основным содержанием которых было истолкование энергии как деятельности Бога.

Сущность силы и ее проявление представлены в общей словесной формуле: сила воли. Формула не освобождает от личной ответственности (воля), но объясняет все модальности действий, возможные согласно «нездешней» силе, или, как полагают русские философы, идее-силе (Ильин, 6, 3, с. 29). «Это световой луч, который насовсем сердце никогда не покидает; это схваченное в становлении совершенство, пусть даже это становление осуществляется пока медленно, с колебаниями»; «это не какая-то идея долженствования, не какое-то неосуществимое понятие предела» — а постоянно развивающееся в каждом стремление к действию. Это сила-мощь, которая осуществляется в постоянном труде души. «Воля и труд человека...» — русское представление о такой вот силе, к которой подключается каждый представитель племени, ощущая себя как бы частью этой всеобщей мощи; в энергетических своих потоках она оживляет человеческие воли.

Мочь и мощь — одно и то же слово, но в разных формах звучания (русском и церковнославянском) и значения (русский глагол и церковное существительное). Русское выражение, равнозначное церковно-славянскому мощь, — по́мочь. Соборная мощь осуществляется в конкретной помочи, которую оказывают кому-то всеобщим волевым усилием. Конкретность действия (мочь — могу!) и отвлеченность идеи такого действия (мощь как сила) совместно выражают типично русскую дуальность идеи и вещи. Сила-мощь и воля-помочь как бы расходятся, например, в противопоставлениях типа мочь как (по)смѣть, но мощь как сила; в одном случае домогаюсь, а в другом перемогаюсь (примеры различения см. в словаре В. И. Даля). Однако в исходной точке развития мочь и мощь — одно и то же. Для каждого отдельного человека они сходятся в его сердце, а для каждого отдельного слова — в его корне.

ГЛАВА ПЯТАЯ. КРАСОТА-ЛЕПОТА

ЛЕПОТА

Говоря о благе, мы замечаем, что разные степени его проявления более или менее точно распределяются между благом пользы, благом красоты и благом истины. В разные времена отношение к трем категориям Блага было различным. Это видно и из истории слов, обозначивших все эти символы категории, и на тех исконных их образах, которые, в свою очередь, сохраняли слова на протяжении длительного времени.

Пытаясь понять исходный образ указанных слов, мы неизбежно вступаем в древнейшие индоевропейские связи, потому что философски категориальное и вообще сакральное — архаично.