Древняя Русь: наследие в слове. Добро и Зло

Вообще, ни в одном языке Европы вплоть до Нового времени мы не встречаем противоположностей эстетического и этического. Нельзя было сказать «красивый, но плохой», эстетическое подчинено этическому. В германских языках красота и доброта тоже воспринимались как простое положительное качество внешности, например, древнеанглийское слово wlite в эпосе «Беовульф» (Феоктистова 1984, с. 61). Но то же самое заметно и в древнерусских постоянных эпитетах, которые выделяли типичный в глазах славянина признак. И признак добрый молодец в отношении к красной девице выражал все ту же нерасчлененную идею «красоты-лепоты» — доброты, добротности, молодости и плодородной силы. На смысловую близость «красоты» и «доброты» постоянно указывает Епифаний Премудрый: «сего ради приимут царьствие красоты и вѣнец доброты от рукы Господня» (Жит. Серг., 103 — цитата «из пророков»).

Кроме этимологии, есть еще одна возможность уточнить представление древнерусских писателей о красоте, сравнивая один и тот же текст в различии национальных вариантов (в переводах, в редакциях). Древнерусский перевод «Пчелы» (XII в.) для греч. κάλλος всюду дает слово красота, а в болгарских вариантах здесь стоит слово доброта; две версии перевода «Слов Мефодия Патарского» для греческого дают либо слово красота, либо слово доброта; то же и в переводах библейских текстов, сделанных в разных местах (Михайлов 1904, с. 101). Красота и здесь — не внешняя красивость, а добротность качества. Совершенно ясным это становится при сравнении. В болгарском переводе «Пандектов Никона Черногорца», там, где древнерусский книжник употребил слова добры (ризы), свѣтлу (церковь), свѣтлая (телеса), добрыми (лицы) и пр., всюду находим определение красны, красну, красная и пр. Но то, что для древнерусского является лѣпым, в болгарской версии предстает как красное. Единственный раз, когда в древнерусском «ибо иже тщася видѣти красная лица [женщин], то самъ пещь вжизает страсти» (229) — в болгарском определение заменяется на доброзрачная, т. е. приятная на вид. «Хоромы красны» у обоих книжников, тут расхождений нет. Древнерусский переводчик особенно самостоятелен в подборе слов для передачи греческого текста; он вполне может совершить ошибку, переписывая даже хорошо известный и давно переведенный текст, например, в парафразах на Евангелие: «Не можетъ градъ украситися, вьрху горъ стоя...» (22об) — все древние списки дают верное чтение: «съкръвенъ быти» — укрыться. Если это не механическая описка переписчика (укрыться — украситься), то очень важное свидетельство в пользу того, что «красота» понимается как добротность качества, связанная, конечно, и с внешне привлекательным видом.

Все примеры, взятые из домонгольских оригинальных текстов и переводов, показывают, что красота-лепота не имеет никакого отношения к внешне показной, временной красивости. В такой верности старым понятиям, согласно которым красота — это добротность, нутряное светлое, а лепота — необходимая степень его отражения вовне, очень напоминает античные представления, замеченные, например, в древнегреческом термине каллокагатия от κάλλος ‘красота’ и αγαθόν ‘добро, благо’. Добро здесь понимается не в нравственном смысле, это добротность в проявлении жизненных сил. Таково естественное отражение природных стихий в сознании человека, постепенно подчиняющего поклонение «красоте» Природы (дородность, здоровье и пр.) видимым ее проявлениям в конкретно вещном мире. Начало этого процесса мы еще только застаем в древнерусских текстах; речь уже идет именно о вещах, телах, предметах — ничего отвлеченного, переносного еще нет, оно не сформировалось в сознании, хотя уже возникает некоторое тяготение к вторичным обозначениям. Видимо, не без влияния греческих текстов и значений греческих слов происходил метонимический сдвиг в значениях. Все живое, здоровое, сильное — красиво. В произведениях Епифания Премудрого речь идет уже о красивом. В «Житии Сергия Радонежского» святой «видит множество птиц, зѣло красных» (89), «того ради вся красная мира сего презре, [получив] землю тиху, безмятежну, землю красну» (104) и др. Нил Сорский различает «красоту» зданий и нелепость мыслей (те, кто величается, нелѣпи, Нил, с. 8).

В последовательном усложнении корня происходит дифференциация и уточнение признаков «красы»: краса > красный > красивый одновременно соответствует движению мысли ‘сила, мощь’ > ‘внешнее ее проявление’ (окрашенность) > ‘качество (высокое из возможных)’ внешности.