Древняя Русь: наследие в слове. Мир человека

Мы не оговорились, употребив слово во множественном числе: человкы, чловци – это множество «человеков». Люди – совсем иное дело. Все языки, сохранившие последний корень, в том числе и старославянский, указывают на то, что людие – ‘свободные, социально независимые члены общины’, но в этом определении ничего не говорится о «полной» их силе. Слово люди характеризует не физическую, а социальную сторону отношений между людьми, а это значит, что и возникло оно позже, чем человек. Человек в форме единственного числа, а люди – во множественном довольно поздно стали формами «одного слова», уже после того, как понятия физической силы и социального ранга совместились в сознании людей и важность положения в обществе заменила ценность прежней мускульной силы. В Древней Руси слову человкъ, обозначавшему каждого отдельного индивида с его силой, противопоставлялось слово людие – не множественного числа, а собирательного значения в форме единственного числа. Людие – это масса в единстве, а человкъ – это «личное единство», выражает представление о личности, не очень популярное в раннем средневековье. Лишь в конце XV в. могла появиться фраза вроде этой: «Яз куды хожу, ино за мною людей много, да дивуются блому человку» (Аф. Никит., с. 450), и только от XVII в. доходит до нас горестное присловье «людей много, а человка нтъ» (Симони, с. 119). С этого времени оказывается важной и личность человека безотносительно к роду-племени: «Какъ к намъ пришелъ? Откуду еси? Что еси за человъкъ? Что ти имя твое?» (Жит. Мих., с. 336) – имя и человек еще одно и то же, по имени можно составить впечатление и о человеке, и о том, откуда он; этого достаточно, чтобы оценить его самого. Видимо, потому и древние летописи говорят о добрых людях, а вот о добром человеке – никогда. В сочетании добрые люди отражен социальный признак, а слово человек стоит само по себе, уже независимо от социальных характеристик. Впервые, пожалуй, только в «Уложении 1649 года» отмечается разница: «А доброй ли онъ человкъ или лихой?» (с. 171) – это тот, кого «въ обыску одобрять» (с. 172), т. е. у кого ничего не нашли во время обыска. «А въ обыску его назовутъ половина – добрымъ человкомъ, а другая половина назовутъ лихимъ человком – и того человка пытать» (с. 171), потому что возникают сомнения: добр ли человек на самом деле. А вот «тотъ человкъ доброй, и воровства от нево никакова не будетъ» (с. 158). Выйдя из круговой поруки «мира», человек постепенно принимает на себя и все те признаки-характеристики, которые прежде свойственны были этому «миру» в целом. Сочетание добрые люди заменяется сочетанием добрые человеки. С одной стороны, люди по- прежнему противопоставлены человеку, с другой – люди и есть совокупность «человеков». На этой основе впоследствии и происходит совпадение обоих корней в общем слове: человек – как единичность, люди – как составляющая их множественность.