Древняя Русь: наследие в слове. Мир человека

Более того, «человеки» бывают злые, они крадут и грабят (Патерик), однако каждому ясно, что этому их научает дьявол. Летописец рассказывает об убийстве князя Андрея Боголюбского. Заговорщики, прежде чем пойти к спальне князя, «бжаша съ снии, шедше в медушу и пиша вино. Сотона же веселяшеть в медуши и, служа имъ невидимо, поспвая и крпя , яко же ся ему общали бяхуть» (Жит. Андр., с. 328). Ни здесь, ни далее не было ни разу употреблено слово человци; «яко зврье сврьпии», «яко зврье дивии [дикие]» – так именуются попавшие во власть дьявола заговорщики; заговорщиков перечисляют поименно или указывают собирательно как «те» (в старинной форме винительного падежа множественного числа для мужского рода – ), но «человеками» их никогда не называют, потому что в данный момент они во власти дьявола, служат ему, превратившись тем самым в зверей.

В свою очередь, «человеци» правят земной суд, противоположный суду небесному (Жит. Авр. Смол.), и часто судят несправедливо, так что, возможно, прав игумен Даниил, сказавший невесело: «отъ бога вся возможна суть, а отъ человкъ невозможна» (Хож. игум. Даниил., с. 105).

Переводные греческие афоризмы также представляют это земное подобие божества с характерными для него признаками. Ср. в «Мудрости Менандра»: «много зла человкомъ ражает рознь» (с. 17), «сила есть въ человцехь имние и власть» (там же). Самое интересное, что в греческом оригинале выделенных слов нет, они вставлены славянским переводчиком, чтобы уточнить, что речь идет о человеке на земле, а это люди особые, они и представлены не собирательно, а в совокупной множественности. Очень характерна такая черта: безличные отвлеченные высказывания невозможны в древнем сознании славянина. Неопределенно-личное выражение типа «много зла рождает враждебность» неприемлемо для Древней Руси, потому что каждое высказывание вполне конкретно должно быть привязано к личности или к классу людей. И только с понятия о конкретном человеке формируется представление о человеческом, что человеку по силам и что «выше человческыа силы» (Патерик, с. 167). Чловчьскь и чловчь – пока еще варианты в славянском книжном языке (Ягич, 1902, с. 85) в соответствии с греческим 'anthropos. Однако слову родъ всегда сопутствует чловць (человечь; ср. Чтен. Борис. Глеб., с. 15), тогда как по отношению к Христу употребляют выражение сынъ чловчьскъ, и в этом различии степеней притяжательности выражается разница в отношении к «роду» и к «лицу». Человек воспринимается как часть рода (чловчь), а отдельная личность уже отчуждена от него, она только принадлежит роду, относится к нему (новая форма человчьскъ).

Ср. в «Пчеле»: «Человци подобии суть облакомъ, иногда в ино мсто воздухомъ носими» (с. 229-230); «держава страстьная не вдасть человкомъ быти яко человкомъ» (с. 32); слово человкъ употребляется лишь в форме множественного числа, но уже как перевод греческого 'anthropa («человеки»). Бремя страстей мешает человеку оставаться человеком – вот смысл последнего изречения; одержимый страстями человек превращается в дикого зверя.

В форме единственного числа слово человкъ известно только о XIII в., причем обычно в сочетании с неопределенными словами сей, такой, нкый, первый, иной. «Нкый человк» – так скажут о том, кто что-либо совершил, чем-либо выделился из массы других, иных, всех прочих.

В «Сказаниях о Соломоне и Китоврасе» обращаются к кентавру: «Которых людей еси ты, человекъ ли еси ты или бсъ?», и кентавр успокаивает: «Азъ есмь человкъ [из] живущих под землею» (Сказ. Соломон., с. 72). И кентавр назван человеком, хотя он странен и необычен; чтобы выделить его из массы, потребовалось одно лишь слово человкъ. Человек (а не бес), потому что он из семейства людей, – тоже важное уточнение, которого не могло быть в XII в. «Человек» и «люди» вступают в новые взаимные отношения, постепенно заполняя возникшее противопоставление «личность – масса», из которой личность выходит. Человек выделился из людей, но люди – по-прежнему масса, народ. В народном языке началось постепенное устранение множественности у слова человкъ и собирательности у слова людие. Возникает четкое различие: человек – индивид (не некий), а люди – толпа.

До XIII в. не могли бы сказать и так: «Въ постъ ни человкъ, ни дтина не крестится» (Заповеди, с. 12); здесь человкъ – взрослый, зрелый муж, противопоставленный ребенку, детине. Игумен Даниил тщательно вычисляет маршрут своего путешествия, определяя расстояние тем, сколько можно «пшему человку ити» (Хож. игум. Даниил., с. 92); а вот как описывает он «пещерку малу», «яко можеть человкъ влсти на колну» (с. 17) и т. д.; здесь говорится о всяком человеке, но именно о человеке.