Древняя Русь : наследие в слове. Мудрость слова

Желание — вообще не решение, а состояние, близкое к сетованию, в какое обычно впадает человек в момент скорби: вот «месяц, иже превратися им от скорбии к веселию и от желания къ дни доброму» (Есфирь, 9:22); в современном переводе этого текста и стоит не слово желание, а сетование. Преображение скорби в шумное веселье и горестного сетования в добрый праздник — противоположность слишком разительная, чтобы не понять всей разницы между желанием и радостью. Желание — жалость. Оно — влечение, которое под стать и другим неприятным чувствам; «Якоже звѣрь укротимъ, просто ловимъ бываеть, такоже и желанье, и гнѣвъ, и страхъ, и печаль, яже суть душевныя звѣри и ядовитыя, молчаньемъ полагаютъ и силою словесною» (Пчела, с. 202). В этом тексте слово желание соответствует греческому επιϑυμία ‘влечение’, но также и ‘страсть’, которая может быть одновременно и общим названием для всех остальных страстей, перечисленных здесь, но и особою страстью, которую осуждает церковный писатель, потому что она слишком далеко уводит от Бога (а потому и накладывается наказание — епитимья).

Однако в исходном значении слово желание — прежде всего ‘любовь’, и это всегда подчеркивается сопоставлением обоих слов, например: «Любы и желание, възлюбленнаа любы, и възлюбленное ражжение, имущи духовныа радости» (Жит. Вас. Нов., с. 482). Только такое желание, которое достигает степени любви, согласен христианский писатель, а вслед за ним и славянский переводчик этого текста, почесть за духовную радость. Однако вот и подробность: любы — возлюбленная любовь, а желание? Желание оказывается подготовкой любви — возлюбленное же воспламенение, которое эту духовную любовь распаляет. Ничего удивительного, что уже за хронологическими пределами Древней Руси, с XVI в., такое значение слова желание и стало почти основным, в высоком стиле обозначая одну лишь страсть — земную любовь.

Слова желание и похоть во всех древнейших священных текстах одинаково передают греч. επιϑυμία (Ягич, 1889, с. 42) ‘желание, влечение, жажда, страсть’. Однако в древнерусском переводе «Пандектов» десятки раз находим слово желание всюду, где в болгарской редакции ему соответствует слово похоть. Только там, где говорится о благом желании, болгарский текст сохраняет слово желание: «сего ради желания блага бывающе в насъ» (Пандекты, л. 284). В других случаях желание соотносится со словами умышление или помыселъ (там же, л. 170 об., 172 об., 209 и др.) — верный признак того, что желание и есть помысел чувства, не поддающегося разуму. Напротив, там, где говорится о самовластномъ разумѣ (там же, л. 164) или верховном согласии в решениях (там же, л. 305 об.), болгарская редакция в качестве параллели постоянно дает хотѣние. Разум и мысль воплощают хотѣние, но не желание (сердца).

Хотение хуже желания — оно определенно душепагубное, плотское, хотение может возникнуть: к сладкому меду, к женщине, к людям и землям, ко всему тому, что христианство осуждает. «Болма о страсть свое хотѣние на пищу» (Пчела, с. 288). «Не превращая по хотению сердца своего на плотьское» (Поуч., с. 103). Из многих текстов становится ясным, что: берут — что хотят, велят — что хотят, творят — что хотят, короче, хотение обозначает действие, направленное на объект, земной и вполне житейский, а потому и существующий объективно, вне человека, который «хочет». Хотение соотнесено и с волею, но воля сильнее хотения — она закон. Воля Божья в болгарском переводе «Пандектов» многократно заменена словом хотение (Пандекты, л. 171, 217, 279 и др.), но там, где речь заходит о «своем» хотении — в болгарском тексте последовательно отражено сочетание «своя воля» (там же, л. 164, 170, 255 и др.). «Яко же несть своего хотѣния держати по воли Божии жити» (там же, л. 283 об.) — так в русском переводе; в болгарском слово воля в обоих случаях. Хотенье свое и воля Божья противопоставлены друг другу как идеал и его воплощение, но если хотѣнье — дерзкий порыв, то воля— настойчивость власти. Даже властитель обладает всего лишь подобием воли; народ говорит царю: «Не наше хотение, но твое изволение» (Георг., с. 30), т. е. подобие высшей воли, изволение.