Другая история литературы. От самого начала до наших дней

«С точки зрения искусства, к эпохе иконоборчества восходят две взаимоисключающие тенденции… Если в эту эпоху существовало имперское искусство, работающее на самодержцев, увлеченное классической традицией, интересующееся портретом, живой моделью и заставляющее ощутить вплоть до религиозного искусства влияние своих основных идей; если, в противоположность этому светскому искусству, существует искусство монашеское, более строгое, более традиционное, более теологическое и если, наконец, комбинация обоих приводит к появлению целой серии прекрасных шедевров, именно в иконоборческой эпохе следует искать плодоносящие зародыши этого чудесного цветения. И поэтому данный период заслуживает особого внимания в истории византийского искусства…»

Итак, на линии № 5 мы обнаруживаем в Византийской империи одновременное увлечение «греческой древностью» и христианством, искусством светским и монашеским, литературу теологическую и языческую, а также целую эпоху иконоборчества, когда монашеское искусство подверглось гонениям со стороны про-антически настроенных ученых, а они, в свою очередь, были обвинены ортодоксальными христианами в колдовстве и ереси. И что интересно, такое смешение нас не удивляет, потому что и в последующих веках было то же самое: монахи и ученые, ортодоксы и еретики, античная скульптура и песни вагантов…

Линия № 6. На этой линии византийский реальный XIV век разделился на VI, VIII, X и XII века, а также на IV век до н. э. Из них Х век – расцвет Македонской династии, а IV до н. э. – эпоха династии Македонских, Филиппа и Александра. Продолжая параллели, скажем, что в области искусства эпоха Юстиниана (VI век) носит имя первого Золотого века, а Х век и «вплоть до XII века» характеризуется учеными как второй Золотой век византийского искусства.

Второй Золотой век, сообщает А. А. Васильев, был определен временной победой иконоборцев, которые по нашей реконструкции оказываются к тому же «античными язычниками»:

«Иконоборческий кризис освободил византийское искусство, задыхающееся от церковных и монашеских влияний, и указал новые пути вне религиозных сюжетов. Эти пути вели к возврату к традициям ранних александрийских образцов, к развитию заимствованных от арабов украшений, связанных поэтому с исламской традицией украшений, и к замене религиозных тем на исторические и светские мотивы, воплощенные с большим реализмом».

Такую же картину мы видим и в первом Золотом веке, который, к счастью, имел специального историка в лице Прокопия Кесарийского, нарисовавшего в своих сочинениях очень полную картину правления императора Юстиниана, причем оказывается, что «в композиции и стиле Прокопий часто следовал античным историкам, особенно Геродоту и Фукидиду (линия № 5). Как писатель Прокопий, несмотря на зависимость от древнегреческого языка прежних историков и некоторую искусственность изложения, дал пример образного, ясного и сильного языка».

И опять, как в случае с Евсевием, начинается череда историков: за Прокопием непосредственно шел хорошо образованный юрист Агафий из Малой Азии; следуя за Агафием, Менандр Протектор писал «Историю», которая была продолжением сочинения Агафия, а сочинение Менандра, в свою очередь, продолжил Феофилакт Симокатта, египтянин. Свой вклад в географическую науку внес Косма Индикоплевст, «широкий географический масштаб которой так хорошо соответствует размаху планов Юстиниана».