Другая история науки. От Аристотеля до Ньютона

Растения представляли для византийцев прежде всего практический интерес — они были средством лечения и зачастую одновременно средством магии. Ботаническое знание палеологовского периода часто выступает в рукописях в виде алфавитных лексиконов, а чисто ботанические тексты относят обычно к более раннему времени. Здесь названия растений приводятся параллельно на нескольких языках, образуя смесь научных и «народных» представлений, но хотя эти ботанические словари представляют изрядный интерес, время их возникновения определить трудно. В качестве авторов подобных словарей в поздний период известны Неофит Продромин (XIV век), врач Димитрий Пепагомен (XV век), и Максим Плануд, который перевел с латинского снова на греческий язык псевдоаристотелевское сочинение «О растениях».

Много сведений о растениях собрано в ятрософах (лечебной мудрости), — это главным образом собрания рецептов, где старая медицинская традиция смешана с разного рода магией, ибо сочинения византийских медиков не смогли избежать влияния демонологии; представления о «материальных демонах», властвовавших над лечебными и ядовитыми растениями, было широко распространено.

Представление о природе, основанное на учении о единстве мира, «симпатии» всех явлений, в поздней Византии распространилось и на минералогию, и на алхимию. Не осталась без внимания и зоология, интерес к которой, правда, больше сосредоточился на практической стороне: пчеловодство, шелководство, домашние животные, охота. Особую ценность представляют сочинения, посвященные охоте с использованием птиц и животных. Во времена Палеологов большой популярностью пользовалась соколиная охота. Известному врачу Дмитрию Псиагомену принадлежит трактат об уходе за соколом, написанный по просьбе императора.

Наука в Византии, накануне ее падения (в 1453 году) развивалась изолированно от жизненной практики и опыта. Ученые занимались созданием теоретических трактатов по разным вопросам естествознания. Но именно они передали интерес к науке Западной Европе.

В целом, из-за катаклизма середины XV века поздневизантийская наука во многих своих чертах еще не достаточно исследована. Но мы можем выделить те характерные приметы времени, которые позволяют поставить ее в общий гуманистический контекст культуры палеологовского периода. Обратившись к рукописям того времени, можно констатировать не только их необычно большое количество (что связано с распространением бумаги в этот период), но и наличие в науке «языческого» и христианского симбиоза, названного историками «христианским гуманизмом греческого толка». Историки нам рассказывают, что речь идет не о «простом восприятии духовного богатства эллинизма, а о духовной дискуссии с ним». Что это значит, понять невозможно. Однако мы уже показали — надеемся, достаточно убедительно, что «языческая», «эллинская» или «античная» наука никогда не исчезала в Византии. Напротив, она всегда сопровождала «не языческую» науку. Эти «две» науки развивались в Византии синхронно!

Арабское естествознание

Контакты между народами империи существовали всегда, в том числе научные, как бы убого с теперешней точки зрения та наука не выглядела. Для своего времени она была наукой, а люди, развивавшие ее, были учеными.

Происходило постепенное умственное взросление человечества. От непонимания, страхов и безоглядной веры, свойственных «ползункам», к выработке первичных представлений о мире (первобытной «концепции»), а потом к пытливому накоплению доступных фактов, а затем к попыткам объяснить их в рамках своей «концепции», а потом анализ предыдущих этапов и поиск новой концепции. На этом длинном пути контакты между народами были и неизбежны, и необходимы.

К последним векам Византии нарастали контакты между мусульманскими и византийскими учеными, появлялось все больше переводов. Причем не только с греческого на арабский, но и наоборот. В XII веке, к примеру, перевод астрономического трактата Абу Машара был очень популярен и лег в основу поэмы Иоанна Каматира. Известны переводы с арабского Симеона Сифа в области медицины и фармакологии, хотя до палеологовского периода переводы эти носили случайный характер.

Ближе к концу империи началось и западноевропейское влияние на византийскую науку, но оно не имело такого значения, как обратный процесс — влияние Византии на развитие культуры и науки Западной Европы. Достаточно вспомнить Георгия Гемиста Плифона, впервые познакомившего итальянских гуманистов с географическим сочинением Страбона; это знакомство в какой-то степени подготовило идею кругосветного плавания. Позже падение империи дало стимул к увеличению греческой диаспоры в Европе, когда образованная элита Византии эмигрировала на Запад, привезя сюда свои рукописи и традиции греческой образованности.