Духовная прародина славян

С течением времени убийство людей с целью обеспечения себя пищей стало превращаться для женщин в забаву, призванную удовлетворить их садистские наклонности. Как показывают многочисленные пережитки отдельных элементов матриархата у различных индоевропейских народов, в какой-то момент произошло явное вырождение данного общественного устройства, в результате чего власть оказалась у охваченных безудержным стремлением мучать других людей престарелых женщин. Представление о реалиях той эпохи дают нам как свидетельства о безумствах древнегреческих вакханок, разрывающих на части не только животных, но и своих детей, как это случилось с фиванским царем Пенфеем, растерзанным на части жрицами Диониса во главе с его матерью Агавой. В свете этого уже не вызывает удивления тот факт, что в романе Т. Мэлори «Смерть Артура» мифическая Владычица Озера, прибыв к королевскому двору, сразу требует себе одну, а еще лучше две человеческие головы. В том же романе имеется и еще одна колоритная зарисовка: позавидовав красоте одной королевы, две другие королевы-ведьмы обрекли несчастную заживо вариться в кипятке на протяжении пяти лет. Показательно, что когда Ланселот избавил красавицу-королеву от мучений, он одновременно, по просьбе ее подданных, убил страшного дракона, обитавшего под могильной плитой. Матриархат и в данном случае был связан с этим фантастическим животным. Хоть подобные проявления женской жестокости кажутся абсолютно чужеродными в куртуазном рыцарском романе, на самом деле они являются отголоском матриархальных нравов, некогда царившем в кельтском обществе. Не менее кровожадными и пугающими были индийские богини Кали и Дурга.

Точно такими же кровожадными и ужасными были и скандинавские девы-воительницы валькирии. Во время битвы при Клонтарве между викингами и ирландцами в 1014 г. одному человеку по имени Дарруд было видение: «Он подошел к этому дому, заглянул в окошко и увидал, что там внутри сидят какие-то женщины и ткут. У станка вместо грузил были человеческие головы, утком и основой были человеческие кишки, нить подбивалась мечом, а вместо колков были стрелы. Они пели такие висы:

Соткана ткань,Большая, как туча,Чтоб возвеститьВоинам гибель.Окропим ее кровью.Накрепко ткань,Стальную от копий,Кровавым уткомБитвы свирепойТкать мы должны.Сделаем тканьИз кишок человечьих.Вместо грузилНа станке черепа,А перекладины —Копья в крови.Гребень — железный,Стрелы — колки.Будем мечамиТкань подбивать

(…) Потом они разорвали сверху донизу свою ткань, и порвали ее в клочья, и каждая из них взяла то, что у нее осталось в руке. Дарруд отошел от окошка и пошел домой. А женщины сели на коней и ускакали, шестеро — на юг и шестеро — на север»[373]. В жестокости с ними вполне могли соперничать и мифологические женские персонажи южнославянского фольклора — самовилы. Так, например, песня «Терем самовилы» так описывает ее жилище:

Возводила самовила,Возводила стройный терем,Между небом и землеюВозводила, в черных тучах.Как она столбы вбивала,Что ни столб — юнак пригожий,Как закладывала стены,Бревна — девы-белолички,Как стропила городила —Черноглазые молодки.Крыла кровлю, но не тесом,А младенцами грудными,А старушки в белых юбкахСтали кольями ограды,А дверными косяками —Старцы с белой бородою.Но семидесьти младенцевНедостало самодиве,Чтобы свой достроить терем.И послала самовила,В Прасково наказ послала,В Прасково наказ крестьянам:«Дайте, прасковцы, мне выбратьВ людных селах придунайскихСемьдесят грудных младенцев,Чтобы свой достроить терем!»[374]