Дураки, мошенники и поджигатели. Мыслители новых левых

Рёскин, Арнольд и Моррис с печалью и ужасом наблюдали за ходом промышленной революции. Их объединяет обеспокоенность одним и тем же вопросом: что будет с цивилизацией, в которой деревни пустеют, а города переполнены нуждающимися и неустроенными людьми, когда ритмы деревенской жизни уничтожены неумолимым маршем промышленного производства? Каждый пытался найти лекарство от социального распада, и оно неизменно включало образование и религию в качестве необходимых ингредиентов. Уильямса, разделяющего их трагические предчувствия, не утешает наличие религиозных традиций. Более того, он вряд ли вообще упоминает этот исключительно важный общественный факт. Вместо этого он пытается вернуться в область, уже освоенную его предшественниками в XIX в., и заново описать положение дел в секулярных терминах. Подобно им, Уильямс верит в образование, будучи всегда готов набросать идеальную учебную программу, которая подготовит ребенка к «партиципаторной демократии» [Williams, 1961, p. 174–175]. Но он не готов принять ни отголосков религии, ни антисовременного социального учения Рёскина и Морриса.

Поэтому «долгую революцию» Уильямса можно рассматривать исключительно с точки зрения привилегий и власти и преодоления обоих демократией. Было бы неверно утверждать, будто его вера в демократию безгранична, ибо если что-то и ясно из проникнутых недоверием строк, так это то, что Уильямс не питает безграничной веры вообще ни во что. Все, что он готов предложить, – это просто «больше демократии». Иногда он выражает эту мысль в наивных обобщениях:

Демократическая революция… настойчиво и изобретательно призывает нас взять власть над собственной жизнью и отныне направлять ее… Промышленная революция и революция в средствах коммуникации в полной мере могут быть поняты только с точки зрения прогресса демократии. Его нельзя свести к обычным политическим изменениям. В конце концов, его понимание настойчиво требует концепций открытого общества и свободно сотрудничающих индивидов. Лишь с их помощью можно высвободить творческий потенциал изменений в рабочих навыках и коммуникации… [Ibid., p. 140–141].

Впрочем, таков уж пессимистичный нрав Уильямса, что он сразу же обрывает эту линию мысли. Писатель скрывается за завесой из оговорок, намекая на решение, гораздо более сложное и тонкое, чем любой выход, который он предлагает напрямую:

Долгая революция, которая занимает сейчас центральное место в нашей истории, нужна не для установления демократии как политической системы, или справедливого распределения основных товаров, или общего доступа к средствам обучения и коммуникации. Такие изменения, достаточно сложные сами по себе, в конечном счете черпают смысл и направление из новых представлений о человеке и обществе, которые многие пытались описать и интерпретировать. Возможно, эти концепции могут быть даны только в опыте. Метафоры творчества и роста способствуют внедрению этих концепций, но акцент теперь должен быть сделан на частностях, поскольку они утверждаются здесь или нигде… [Williams, 1961, p. 141].