Дворянская семья. Культура общения. Русское столичное дворянство первой половины XIX века

По православному обряду отпевание совершалось на третий день после смерти, в церкви или на дому, для чего специально приглашали священника. При этом все провожающие усопшего молились с зажженными свечами, знаменующими Невечерний Свет вечности. Прощались с усопшим после отпевания, погасив свечи. Обходя гроб, совершали крестное знамение, просили у почившего прощения, целовали венчик на лбу и икону, расположенную на груди. После прощания икону из гроба вынимали, а тело полностью накрывали покрывалом, после чего священник крестообразно посыпал его землей. Гроб закрывали крышкой и заколачивали (на кладбище его уже не открывали). Из храма гроб выносили ногами вперед; при этом все присутствовавшие пели молитву «Трисвятое». Стоит заметить, что этот обряд и сегодня выглядит примерно так же.

На панихиде в доме покойного и во время служения в церкви члены семейства занимали места, ближайшие к гробу. Как ни велика была печаль родных, они, из приличия, должны были стараться умерять ее хотя бы наружно. Образованный, светский человек должен был приучиться во всем «побеждать себя». Считалось недопустимым, подобно простолюдинам, кричать и рыдать в голос на похоронах, тем более что часто в этом и не испытывали сердечной необходимости.

После панихиды присутствовавшие выходили из дома покойного и провожали гроб до кладбища. Первые кареты принадлежали самым близким родственникам. Те, кто следовал за гробом пешком, шли без шляп (в плохую или холодную погоду шляпу можно было надеть). При этом недопустимо было забывать, что разговоры, особенно веселые, были неуместны: каждый должен был стараться показать, что он огорчен утратой. Провожающие покойного имели право не следовать за ним до церкви, если не приходились ему родственниками. По возвращении из церкви иногда делали поминки, то есть обед в доме покойного; приехать на этот обед, не бывши на похоронах, считалось неприличным[438]. Проститься же с покойным и затем не быть на обеде могли люди, лишь поверхностно знакомые с ним и не приглашенные собственно на поминки.

В.А. Вонлярлярский так рассказывает о похоронах в Москве своей знатной и богатой героини:

«В девять часов вечера, накануне похорон, однообразное и протяжное чтение Псалтири над телом покойницы прервано было появлением множества черных фраков, чепцов и духовенства». Приезжавшие дамы переходили от графини (родственницы, взявшей на себя все хлопоты) к Ольге (воспитаннице-сироте), целовали ее, жали ей руки и потом грациозно клали перед телом земные поклоны. Отслужили вечернюю панихиду. Уходя, дамы снова целовали Ольгу и уже в дверях говорили: «A demain, chere comtesse» («До завтра, дорогая графиня»). На следующий день в 11 утра были похороны – невиданные даже для Москвы: «Шесть лошадей тащили дроги; на них, под богатым балдахином, качался роскошный гроб княгини Татьяны Сергеевны. Сотни факелов, разноцветные ленты на плечах прислуги, разноцветные гербы на лошадях, пестрота толпы и, наконец, бесконечная нить экипажей – все вместе составляло прекрасную картину». После отпевания в церкви управляющий раздал мешок медных монет и созвал толпу бедных на поминальный обед[439].

Из письма Рафаила Ивановича Долгорукова к брату нам известно о последних днях жизни и похоронах их отца – поэта, князя Ивана Михайловича Долгорукова (1823). Сын объясняет отсутствие завещания и своеобразные предписания отца относительно своих похорон излишним стихотворным увлечением и вечным пребыванием в высоких материях: «Чтобы его положили в самый простой гроб и в саван и чтоб до того времени пока это исполнят, никто его тела не видел, чтобы остатки (sic) его положены были на Филях и подальше от церкви, ближе к Москве-реке»[440]. Однако, «положено было с общего согласия от исполнения сих его желаний отступить, и дух его этим оскорбиться не может», поскольку родственники решили отдать дань уважения почившему. Его положили в простой гроб, но в мундире, и похоронили в капелле рядом со второй женой. От дома до Донского монастыря гроб несли на руках друзья и знакомые. «Решительно можно сказать, что не было похорон менее блестящих мишурой, но более великолепных почестью, как похороны покойного нашего отца. Какая прекрасная красноречивая похвала его достоинствам!» – восклицает сын[441].

В том же Донском монастыре в 1796 году совершились похороны генерал-аншефа, обер-прокурора Правительствующего сената Федора Григорьевича Орлова, на которые было потрачено 9592 рублей 94 копейки – огромные по тем временам деньги. Было разослано 200 карточек с извещением о похоронах; семья, слуги – все оделись в новые черные платья, гроб был обит бархатом, на покров пошли парча и тафта. Большие средства были пожертвованы на помин души покойного графа[442].

* * *