Джими Хендрикс. Предательство

Далее следовали номера контактных телефонов и адрес штаб–квартиры Жени в Сиэтле.

— Когда твою песню используют в коммерческих целях в телерекламе, вся ценность её пропадает, опошляется сама идея, — сказал мне однажды Джон Фогерти. — В лучшем случае, она просто превращается в пустое место.

И Джими бессомненно согласился бы с этим.

Но что может сделать мёртвая рок–звезда, когда его песни рекламируют печенье с ягодной начинкой, автомобили или спортивные туфли Рибок и, более того, когда на его схожесть и на его цитаты составлен семейный каталог цен.

Помню, как–то Джими с восторгом рассказывал мне исторю диккенсовского Дэвида Копперфильда и как обливался горькими слезами, когда в первый раз читал её. Однако он никогда не читал Холодный дом Диккенса, где описана бесконечная борьба нескольких поколений одной семьи, с вереницей адвокатов, сменяющих друг друга и насыщающихся кровоточащим наследством за проходящие перед читателем десятилетия.

Всё время со дня его смерти, а особенно в последнее десятилетие, творчество Джими Хендрикса было заложником жадности и эгоизма чужих людей, у которых фактически не было не только ничего общего с ним, его креативным видением мира и его бесконечной радости созидания, но и ни чувства смирения или человечности.

У Джими Хендрикса не было чековой книжки. Он не был миллионером. Не было собственного дома. Он жил своим талантом и своим ежечасным тяжёлым трудом.

Летом 1969 года он вёл со мной долгие серьёзные беседы о непрерывных препятствиях из юридических документов, выстраиваемых перед ним на всём его трёхлетнем пути успеха, при этом сам Джими казался мне невозмутимым, и на мой немой вопрос он ответил мне тогда:

— Я хорошо вижу этот день, когда всё материальное слетит с меня и мой дух возвысится.

Часть 4 Истинное наследие

Джими был первыми, возможно, последним,кого все мы любили так глубоко,так искренне— Бил Грэм

Вдумчивые гитаристы всегда интересуются медными духовыми.

Это я узнала от Джими, чьи уши были всегда открыты для звуков, будь то божественные или золотые, неожиданные или ранее неизвестные.

Все годы со дня его смерти, я слышала, как часто его сравнивали с Джоном Колтрейном, виртуозом тенор–саксофона, и с божественным альт–саксофонистом Чарли "Птицей" Паркером — ещё одним волнующим душу импровизатором. Но для меня Хендрикс был сродни выросшему в нищете чёрному молодому человеку из Нового Орлеана, который своей игрой на трубе добился всемирного уважения и любви — Луи Армстронгу. Много лет спустя, как родилась его Hello Dolly, Армстронг на вершине своей славы совершил прорыв, раздвинувший границы джаза и американской лёгкой музыки.

Помимо их жёсткого детства Хендрикс с Армстронгом имели много общего — свои больше–чем–человеческие жизни, личности, свой, особенный, подобный электрическому разряду лексикон и безудержную любовь к формулированию своих мыслей, быстрый, искристый ум и феноменальную памятью и одновременно врождённую скромность.

— Луи Армстронг говорил, что родился с талантом внутри себя, — сказал мне однажды Джими. — Чтобы поднять руку нужно сделать усилие. Заниматься, заниматься и ещё раз заниматься. Но когда ты родился с этим, тебе необходимо заниматься вдвойне. Думаю, и тебе это пригодиться тоже.

В тот небольшой период раннего детства Хендрикса всё могло повернуться по–другому. В те слишком короткие месяцы, проведённые им в Беркли, казалось, Судьба протянула к нему свои ласковые руки, благословляя его на то, в чём он особенно тогда нуждался — забота, воспитание, стабильность, но затем, без всякого предупреждения, грубо был отнят этот подарок Судьбы. Сильно раскрутившись, колесо Судьбы забросило в Беркли двух–с–половиной–летнего ребёнка из Сиэтла, одного, за восемь тысяч миль от родного дома. Не представить, что стало бы с ним, останься он в этой "уединённой семье", которая приютила его. Маленький "Джонни" навсегда запомнит, что они хотели бы оставить его у себя, но он так и не узнает никогда, что эта семья хотела усыновить его.

Только что возвратившийся из армии Эл Хендрикс подумывал им оставить сына, которого видел впервые, но в последний момент переменив решение, увёз его в Сиэтл. Этим милым людям не разрешили усыновить его мальчика.

— Никто никогда и представить не сможет, что я чувствовал, уезжая с этим чужим мне парнем, — вспоминал Джими Хендрикс двадцать три года спустя. — Я плакал и плакал и никак не мог остановиться. Думаю, мне никогда не было так плохо.

— Джими Хендрикс рождён быть Джими Хендриксом, — сказал мне его друг Тони Палмер, ныне известный во всём мире кинорежиссёр документальных музыкальных фильмов и крупный специалист о жизни небожителей от музыки всех столетий. — Великих музыкантов не делают, они рождаются великими. Джими было предначертано стать музыкантом.

Джек Джозеф Пюиж, лос–анжелесский пластиночный продюсер выразил эту мысль такими словами: